У себя в боксе я еще нашла силы принять душ. Потом легла. После душа вновь почувствовала прилив сил, мне казалось, что как раз сейчас уснуть уже нельзя, и я ясными глазами смотрела на выцветшие обои напротив, на репродукцию Ренуара, на выдуваемую ветром занавеску. И тут все в комнате начало потихоньку бледнеть, поползло туманными пластами — и стало совсем исчезать. Все, что было в комнате, теряя телесность, растворялось в воздухе, а из зыбкого, спиралью свитого тумана, словно из колец сигаретного дыма, высовывались аквариумные рыбы с лицами клубных клиентов… На мгновение еще вернулся спадающий на лоб русый чуб Матвея, его губы, несущие белиберду о моем бессмертии, а совсем уже напоследок заглянул из настенной рамки следователь РУБОП Сергей Митрохин… И вот исчезло все, и на темной ночной улице черный мотоциклист умело минировал мой покойный «Опель», который тут же, без всякого шума, но очень ярко вспыхивал огненным факелом… И под гул моторов проезжавших машин летел с моста за своей русалкой Матвей, обреченный долгие годы искать свою проданную любовь… И мой отец строго, как в детстве, грозил пальцем, требуя покинуть балаган пустых надежд и возвращаться домой в Париж, где меня уже ждет работа в престижном газетном концерне…
Сначала волна чего-то бесформенного, смятого прошла надо мной, потом выдулась цветной дышащей полосой, идущей вверх, и было совершенно непонятно: где я, что со мной и почему? И от бессилия что-нибудь понять становилось страшно до жути — заболела, потеряла сознание, очнулась в гробу. Но тут же мозаика цветов и предметов осела, мысль прояснилась, поспешила сказать правду — и я, вяло моргая, никак не могла понять, чем спросонья меня могла испугать занавеска, продолжавшая горбом выдуваться у раскрытого окна? Я попыталась заснуть снова, сменить занавесочный кошмар полусна на что-нибудь теплое, дивное, и от этого проснулась окончательно.
И сразу же, словно ожидал моего пробуждения, зазвенел зуммер мобильника. Будильник показывал четверть второго. Ничего себе поспала. Я дотянулась до тумбочки, пошарила рукой, едва не сбила трубку, но все же подцепила — алло!
Это был Граф, и значит, день начинался прекрасно. Голос у Графа был энергичный, деловой, но я сразу почувствовала, что под этой бодрой интонацией скрывается — и плохо скрывается — нежная забота обо мне. Вчерашние страхи и неприятности отдалились еще дальше. Еще окончательно не проснувшись, я инстинктивно подстроилась под его интонацию, стала слабенькой, нуждающейся в жалости и заботе. Что-то тоненько пищала, что-то отвечала, пока не сообразила, что Граф звонит снизу и что он хочет, чтобы я выглянула в окно.
Я тут же забыла о своем томном недомогании, нервном истощении и прочая, прочая, вскочила, кутаясь в простыню, прыгнула на подоконник — и в окно.
Высунулась, трепеща от удовольствия и любопытства, одной рукой продолжая придерживать возле уха трубку. Внизу, возле своего «мерса», стоял и махал мне рукой сверху кажущийся малюсеньким Граф. Степан, облокотившись на мой красный «Опель» и запрокинув лицо, тоже смотрел на меня снизу вверх.
— Спустишься? — спросил в телефоне Граф. — А то у меня мало времени.
— Сейчас, — радостно сказала я. — Подожди секунду, я оденусь и выскочу. А то я совсем голая, прямо из постели.
Он засмеялся и отключился.
Я быстро влезла в платье, посмотрела на себя в зеркало — немного примята после сна, не накрашена, но в общем-то свеженькая, сама себе понравилась, даже не стала припудривать нос, сойдет, — и понеслась вниз.
Граф приподнял меня за плечи, секунду всматривался в лицо: «Ну, как ты после вчерашнего?» — поцеловал и поставил на место. Степан радостно улыбался и кивал издали. Я сказала, что ничего, уже хорошо себя чувствую. Они молчали и улыбались. Я почувствовала, что они чего-то ждут. Вопросительно улыбаясь, я переводила взгляд с одного на другого. Степан, словно лошадь, похлопал мой «Опель» по капоту:
— Хорошая тачка.
И тут меня осенило! Ну конечно, какая же я дура! Мой же «Опель» вчера сгорел, это была чужая машина. Однако же сейчас, глядя на их праздничные физиономии, я внезапно поняла, что Граф пригнал машину для меня. Решил сделать подарок. И именно такой же точно «Опель», как мой. Боясь, однако, попасть впросак, а больше, чтобы им подыграть, я невинно спросила:
— А это чья машина?
— Твоя, разве не узнаешь? — с небрежным высокомерием удивился Граф.
Лицо его, несмотря на игру, на разыгрываемое удивление и отстраненность, сияло, как у мальчишки, который долго готовил сюрприз, и тот удался. У меня внутри все плыло от нежности к нему, так он был сейчас хорош от своего почти детского удовольствия, от радости, что сумел сделать мне такой неожиданный подарок. Я порывисто обняла его за шею, притянула голову, прижала изо всех сил, а потом горячо расцеловала.
