Сергей заставил меня еще раз рассказать все, что здесь произошло, быстренько записал мои показания, попросил пока не уезжать, а сам направился к джипу и «Мерседесу», вокруг которых суетилось все больше людей. Я села в свою машину, закурила и через стекла наблюдала происходящее. Меня начало понемногу отпускать, стали дрожать руки. Потом все стало отдаляться. Только что случившееся показалось не имеющим ко мне никакого отношения. Я, конечно, понимала, что являюсь, в какой-то мере, центром всей этой круговерти, что все эти жертвы, весь этот металлолом явились результатом моего вмешательства в жизнь клуба.
Вспомнилась Таня с ее профессиональными предостережениями против моей работы в «Русалке»: «Ты, дурочка, сама не заметишь, как события подхватят тебя, и не ты будешь ими управлять, а они станут навязывать тебе свою логику». Или: «Сознание наше обладает способностью привыкать ко всему, и при общении с новым очень скоро то, что раньше выглядело безнравственным или преступным, будет казаться необходимым и обыденным».
Танька права, конечно, она права. Я смотрела, как из разрезанного джипа осторожно извлекают тела Паши Маленького и еще двух его приятелей, и замечала, что думаю не о трагедии — она уже перетекла в сферу той самой необходимой обыденности, как объясняла Таня. Я строила планы на сегодня, на завтра, думала о Графе (как ему все расскажу), о Матвее. Теперь-то я понимала, что его внимание ко мне объясняется интересом иного рода: он, наверное, просто влюбился в меня, увидел во мне замену своей недостижимой мечты, вот и все. Думала о своем завтрашнем выступлении в клубе (сегодня с меня хватит, сегодня я буду отдыхать)… Неторопливо подошел милиционер, удостоверился, что я являюсь свидетелем, и попросил пройти к месту аварии.
Меня стали расспрашивать, что я видела и как все произошло. Водитель грузовика попытался и меня как-то привязать к аварии, мол, я тоже нарушила правила, ехала на красный свет, но вмешался Митрохин, и мое участие отмели. Я сказала, что перекресток проскочила на желтый сигнал светофора, а джип уже, наверное, на красный. То есть подтвердила, что водитель грузовика ехал на зеленый сигнал, что соответствовало правде.
Больше от меня ничего не требовалось, я подписала подсунутые мне бумажки, попрощалась с Сергеем, который стал опять намекать, что хорошо бы, мол, нам встретиться, пойти в ресторан, еще куда. Я неопределенно обещала. Наконец от меня отстали, и я смогла уехать.
К своему научному руководителю я успела. Голова моя была занята совсем другим, ни о какой науке, а тем более учебе, я думать не могла. Сначала подумала было отказаться от встречи, но звонить, оправдываться, придумывать причину, почему не приехала (не говорить же правду: два раза подверглась неудачным покушениям… избежала… у врагов один ранен, и, кажется, три трупа! Нет, абсурдно соединять два несоединимых мира: мир академической карамельности и мир обряженного в одежды современности варварства) — не хотелось ничего объяснять по телефону.
Но оказалось, пустяк: Марья Антоновна, бывшая журналистка с тридцатилетним стажем, давно уже передающая свой опыт студентам, в том числе таким вот талантам, как я, взволнованно поведала, что место в аспирантуре для меня имеется и просто стыдно упустить такую замечательную возможность и не воспользоваться удачей. Это было бы преступлением, преступлением против профессии, против себя самой.
В глубине души я уже окончательно решила уехать к отцу. Мне хотелось иметь настоящую работу, хотелось окунуться в профессиональную журналистскую среду, причем не в нашу, а западную. В России, в Москве, я уже кое-что узнала, благодаря связям и собственной энергии проникла в газетные и журнальные редакции, поработала достаточно, чтобы уловить алгоритм здешней суеты. Теперь мне хотелось понять, как делается журналистика там, за границей. Так что я поблагодарила добрейшую Марью Антоновну, обнадежила ее, но окончательного ответа не дала. Тем более что можно было еще месяц думать.
Потом я позвонила Графу. Его телефоны не отвечали: ни мобильный, ни рабочий. От всего того, что со мной произошло за два последних дня, я ощущала себя выжитой, как лимон. И еще — мне не хотелось быть одной. Я чувствовала, что мне не хватает сейчас тепла, внимания, нежности. Пережитое чувство опасности словно бы оголило меня, истрепало нервы: я жила на поверхности собственной кожи. Мне страшно захотелось увидеть Графа, его всегда немного грустные бархатные глаза, услышать его спокойный голос.
Я вновь позвонила ему, и опять никто не поднял трубку. Можно было позвонить кому еще, тем же девочкам или Аркадию, но мне совершенно не хотелось ни видеть, ни слышать никого другого. Только его. Я решила сама съездить в клуб, благо и повод был: я собиралась отпроситься сегодня с работы и отдохнуть эту ночь.
