Стеклянная республика полностью

Свет в комнате не горел, но через занавеску просачивалось свечение города, очерчивая высокую худощавую фигуру, терпеливо сидящую на краю кровати. Человек протянул руку и зажег стоящую на тумбочке лампу, осветившую его – ее – морщинистое лицо.

– Кто такая Бет, Парва? – переспросила сенатор Кейс.

– Сенатор? – Кара сощурилась от внезапного света. На девушку вдруг обрушилось осознание всей тяжести ситуации: ее нашли посреди ночи без охраны, вдали от дворца, во всеуслышание пытающуюся попирать пограничные законы Лондона-за-Стеклом. Она тихонько попыталась придумать правдоподобное объяснение. – Я…

– Мэгги, – мягко поправила сенатор. – И побереги силы. Твоя новая фрейлина мне все рассказала, когда я час назад с нею беседовала.

– Мэгги… я… она рассказала?

– Рассказала, – Кейс пригладила и без того безукоризненный серый костюм. Наверное, еще не было и пяти утра, но женщина не демонстрировала никаких признаков того, что была грубо разбужена или собиралась впопыхах.

Кара задумалась, спала ли она вообще когда-нибудь?

– Эспель рассказала нам, как посреди ночи ты проснулась от кошмара… и все повторяла: «Они смотрят на меня, я должна уйти» снова и снова. Как она пыталась тебя переубедить, но, в конце концов, ей пришлось пойти за тобой. Как ты, по всей видимости, бесцельно бродила несколько часов, и ей удалось затащить тебя на иммиграционную станцию, когда ударила шиферная буря. – Она замолчала. – Должна сказать, несколько весьма дорогих бровей приподнялось, когда ты назначила бывшую верхолазку фрейлиной, но тебе повезло. Сомневаюсь, что кто-либо другой сумел бы уберечь тебя от подобной непогоды. Мы все в долгу перед этой замарашкой. – Женщина поджала губы, словно позабавленная идеей оказаться в долгу перед полулицей.

Кара медленно протянула:

– Она так сказала? Что я… психанула?

Кейс кивнула, на ее морщинистом лице сложилась сочувственная улыбка. Взглянув на эту улыбку, Кара вспомнила погубленное лицо мужчины с видео. В голове прозвучал голос Джека Вингборо: «Тетушка Мэгги не знает полумер».

На лице сенатора не наблюдалось никаких намеков, на что она была способна. Даже глаза казались добрыми.

– Все в порядке, – сказала Кейс. – Думаешь, ты первое Лицо Стеклянной Лотереи, кого немного тряхануло? Это вполне объяснимо.

– Правда?

– Конечно. Конечно, – успокаивающе покивала сенатор. – То, что мы можем увидеть себя в зеркале, – наша зеркалократическая привилегия; один из взглядов, определяющих нас, – наш собственный. И все же это только одна из тысяч пар глаз, с которыми мы сталкиваемся в нашей жизни. А для Лица Стеклянной Лотереи этот эффект, это растворение нашей власти решать, кто мы, тысячекратно умножается. – Кейс улыбнулась и покачала головой. – Кто бы, столкнувшись с перспективой выйти перед камерами в Ночь Розыгрыша, не испугался потерять себя во всех этих взглядах, пронизывающих, словно булавка бабочку? Кто бы не испугался, что после этого уже никогда не будет свободным? – Она рассмеялась. Кажется, искренне. – С тех пор, как я занимаю пост, сменилось шесть Лиц Лотереи, и все без исключения были в ужасе перед первой Ночью Розыгрыша. Правда, они демонстрировали тревогу не так драматично, как ты, но все же. Не беспокойся.

Веселье в ее голосе высохло, сжалось, словно лужица на раскаленном асфальте.

– Мы не можем позволить тебе снова убежать, Парва, – сказала она, – так что вот, что я тебе скажу. Я расскажу тебе историю… которую не рассказывала другим, потому что думаю: тебе – больше, чем остальным, – необходимо ее услышать, и потому что… – она заколебалась. – Потому что у нас достаточно общего, чтобы ты поняла.

Карие глаза впились в Кару.

– Это история о маленькой девочке. Назовем ее, – губы сенатора скривились, – Маргарет. Ее воспитывала мать в поместье в Старом Городе, Кайлмор-Клоуз в Ньюэме… возможно, ты помнишь его по доотраженным дням?

Кара покачала головой, хотя неплохо знала то место.