Обе вздрагивают, а один из детей прячется за юбку матери.
Роуса машет им.
– Меня зовут Роуса. Я жена… новая жена Йоуна Эйрихссона.
– Мы знаем. – Белокурая женщина сдвигает чепец на затылок и, сощурившись, с опаской смотрит на Роусу. – Я Ноура. А это Клара.
Роуса чувствует, что улыбается чересчур широко, но не может ничего с собой поделать.
– Я тут… А Йоун… Я уж думала, вы тоже убежите, как все остальные. Будто у меня потливая горячка. – Она принужденно смеется.
Женщины как-то странно переглядываются, и Клара – та, что с темными волосами – спрашивает:
– Так значит, тебе интересно людское общество?
– Перестань, Клара! – вставляет Ноура. – Вспомни…
И обе женщины глядят на Роусу расширенными глазами, готовые пуститься наутек в любое мгновение.
Губы Роусы подрагивают.
– Я была бы рада с кем-нибудь поговорить. Я не кусаюсь.
Они пропускают шутку мимо ушей.
– Ты лучше сама по себе держись, – мягко говорит Ноура. – Так оно спокойнее.
Клара толкает ее локтем и поспешно добавляет:
– У вас, поди, и еды вдоволь, и в доме тепло. Удивительно, что ты вообще выходишь со двора.
– Он не хочет, чтобы она шастала тут, как…
– Уймись, Клара!
– Сама уймись, Ноура! Мы же не можем притворяться…
– Как Анна? – Роуса старается говорить беспечно. – Это вы об Анне?
Обе женщины отводят глаза и смотрят на землю, на ручей, на плескающихся в нем детей – куда угодно, лишь бы не на Роусу.
– Вы хорошо ее знали? – не унимается Роуса. – В Скаульхольте я слышала… Торговцы говорили, что Анна от одиночества ума решилась.
Они переглядываются. Наконец Клара бормочет:
– Катрин знает…
– Прикуси язык, Клара! – обрывает ее Ноура, и в глазах ее плещется самый настоящий страх.
Клара пинает камень.
– Она переменилась. Анна. Она была… Поначалу… У Катрин спроси.
– Святые угодники, Клара, замолчи! – Ноура тянет ее за руку назад, в сторону селения. – Нам пора, – объясняет она Роусе. – Дел невпроворот. Ты же понимаешь. Идемте, дети.
Они торопливо и невнятно прощаются, Ноура дергает Клару за руку, и вот уже все четверо – дети впереди, матери следом – семенят вниз по склону. Ноура без устали ворчит себе под нос, и некоторые ее слова доносятся до Роусы; большей частью речь идет о припасах на зиму.
Быть может, тот старик, Эйидль, был прав, и ее муж заплатил сельчанам провизией за молчание. Но что такого чудовищного случилось с Анной? Роуса невольно думает о звуках сверху, и на мгновение ей приходит в голову, что Анна может оставаться там, на чердаке. Вдруг Йоун запер ее и выпускает только по ночам? Нет, это уже несомненное безумие.
Роуса вспоминает, как темнеют глаза Йоуна при упоминании Анны, а лицо становится непроницаемым, словно захлопнутая дверь.
Она закрывает лицо ладонями и начинает медленно считать, пока не выровняется дыхание. Она должна поговорить с Катрин.
На следующий день Роуса долго мешкает у ручья. Стирать в доме нечего, поэтому она нарочно выпачкала одну из рубах Йоуна. Она замечает Катрин издали, однако та, едва завидев ее, застывает на месте и порывается было идти обратно.
Роуса торопливо натягивает рубаху на большой валун и с силой дергает ее на себя. Материя застревает между камней и трещит. Йоун будет в ярости, но Роусе сейчас не до того. Она с показным усердием пытается вытащить рубаху, чертыхается себе под нос и тянет еще сильнее.
Катрин, остановившаяся у подножия холма, наблюдает за ней.
Роуса всплескивает руками и заходит прямо в воду, вымочив подол, башмаки и чулки, но рубаха застряла намертво. Как же ее вызволить, думает Роуса, если Катрин не придет на помощь?
Однако, к ее облегчению, Катрин кричит:
– Не вытаскивается?
– Нет! Застряла.
Помешкав, Катрин с трудом поднимается по склону.
– Давай помогу, – тяжело дыша, говорит она. – Ты камень поднимай, а я тащить буду.
Роуса толкает валун, а Катрин рывками тянет. Поначалу Роусе кажется, что все тщетно, но вдруг рубаха резко выдергивается. Катрин теряет равновесие, вскрикивает, размахивая руками, спотыкается и падает в ручей, промочив ноги и юбки.
– Ну, зато башмаки теперь чистые, – смеется она.
– Прости, – говорит Роуса и протягивает ей руку.
Вскоре обе они уже сидят на камне, окуная босые ноги в ручей и повизгивая от холода.
– Нравится тебе в Стиккисхоульмюре? – спрашивает Катрин.
– Я не ожидала, что меня так встретят.
– Тут все, поди, для тебя непривычно. – Катрин сочувственно улыбается. – Извини, что прогнала тебя тогда. Это было для твоего же блага. – Она умолкает, как будто о чем-то раздумывая. Потом берет Роусу за руку. – Мы с Гвюдрун, да и другие женщины тоже, хотели бы навестить тебя. Гвюдрун вовсе не так сварлива, как кажется на первый взгляд. Живущим в нищете трудно примириться с тем, что Йоун богат.
– Но на нем же все селение держится.
Катрин открывает рот, но передумывает и кивает.
Роуса теребит нитку, выбившуюся из платья. Катрин очень добра к ней, почти как мама.
– Анна тоже была одинока?
Улыбка сходит с лица Катрин.
– Анна была… не такая, как ты. Сильная она была. И из-за этого ей, ясное дело, приходилось нелегко.
– С Йоуном?
Катрин ежится.
– Ну и ветер! Зима уже на пороге.
