Когда пабби наконец подох, я выволок труп из дома, выкопал неглубокую яму на холме и столкнул его туда. Голова его ударилась о камень, и череп раскололся, как яйцо.
Тогда-то я впервые пожалел, что он уже мертв и не может почувствовать боли.
Я кое-как присыпал его тонким слоем земли и оставил пальцы торчать на поверхности. На следующей неделе лисы с тявканьем и дикими воплями глодали его кости по ночам.
Покончив с этим, я вернулся в дом, вытер с пола дерьмо и блевотину пабби и свернулся клубочком на постели подле мамы. Я обнял ее, и кожа ее была холодна. Я пытался плакать, но слез не было – получалось только сухо и отрывисто всхлипывать, как будто меня рвало.
Лунный свет пронзал испещренные мелкими выбоинами стены, подобно всевидящему Божьему оку, и я взмолился о прощении. Прощении за то, что был слишком мал, слишком слаб, слишком труслив.
Наутро мамины волосы и кожа покрылись инеем. Когда я пошевелился, оказалось, что руки и ноги одеревенели, как промерзшая земля. Суставы похрустывали.
Кое-как я поднялся, принес полотенце и немного воды, обтер засохшие корочки с маминых губ и обмыл ее посиневшие пальцы, все время повторяя молитву.
Потом я поднял ее на руки – легкую, как скорлупка, от нее остались только кожа да кости, – вынес на улицу, уложил на берегу ручья и принялся рыть могилу. Это было очень трудно, и вскоре я весь взмок, а руки и ноги начали дрожать. Однако яму нужно было сделать глубокой, чтобы лисы не добрались до ее тела.
Позади раздался чей-то голос, и я вздрогнул.
– Соболезную твоему горю.
Я мгновенно обернулся. Это была одна из сельчанок. Она угрюмо смотрела на тело моей мамы. Я припомнил ее имя: Катрин. Она никогда не хихикала и не перешептывалась с соседями – напротив, ласково улыбалась мне, когда пабби не видел. Однажды мама рассказала, как она помогала ей нянчить меня, когда я был еще младенцем, покуда пабби не запретил пускать в дом чужих.
– Она была хорошей женщиной.
Я кивнул – говорить я не мог из-за комка в горле – и продолжал копать.
– Но лучше схоронить ее подальше от ручья, – продолжала она звучным голосом и улыбнулась по-прежнему ласково.
Я покачал головой.
– Она любила смотреть на воду.
– Земля здесь слишком каменистая.
– И пускай. – Я вздернул подбородок. – Я похороню ее здесь.
– Дело не только в этом. Она… Если предать ее земле совсем рядом с ручьем, ее тело… Вода станет… – Катрин закрыла глаза руками и заговорила торопливо и тихо: – Если ты похоронишь ее на берегу, ее тело отравит всех нас.
Я чувствовал себя невесомым, и во мне были только ярость и холод.
– И что с того?
Катрин сузила глаза. Потом она подобрала с земли огромный камень и принялась копать.
Мы работали молча, и мысли мои бешено кружились. Неужто ей настолько нет дела до сельчан, что ее даже не заботит грозящая им смерть? А меня, меня заботит?
Мы копали и копали. Наконец я бросил лопату наземь и повернулся к ней.
– Почему ты мне помогаешь?
Она положила камень, вытерла руки о подол и спокойно взглянула на меня.
– Тебя того и гляди ветром с ног собьет. А копать могилы – работа не из легких.
– Но ты сказала, что мамино тело… Ее тело… – У меня саднило в горле. Я сжал зубы и спрятал лицо в ладонях.
Катрин села рядом и положила руку мне на плечо. И я заплакал.
Потом, совершенно опустошенный, я уставился на море вдали.
Катрин повернулась ко мне.
– Ты злишься. И от этого тебе больно.
Я молча кивнул.
– И тебе хочется, чтобы все почувствовали твою боль.
Я снова кивнул, уже медленнее.
– Тогда мы выкопаем могилу здесь, – произнесла она. – И все узнают, каково твое горе.
Она подняла свой камень и снова принялась бить его острым концом в землю.
Я схватил ее за руку.
– Надо похоронить ее подальше от ручья.
Катрин склонила голову.
– Вон там красивый холм. Я помогу тебе копать.
Земля на холме была податливей, и могилу мы выкопали быстро, хотя и обливались потом. Медленно и осторожно мы опустили мамино тело в яму.
И только я хотел засыпать его землей, как Катрин воскликнула:
– Постой! Погляди на море.
Я утер пот со лба и посмотрел на горизонт, где море сливалось с небом. Оба они были бескрайними и древними, как сама земля. Серебристое, дикое и холодное море что-то нашептывало нам.
– Она теперь всегда будет лежать у воды, – сказала Катрин.
– Спасибо, – пробормотал я и снова спросил: – Почему ты мне помогаешь?
Море отражалось в глазах Катрин, и взгляд ее от этого казался жутким, словно ей был открыт иной, таинственный и потусторонний мир.
– Твоя мама была славная женщина. Ты тоже станешь хорошим человеком. Я знаю.
Похоронив родителей, я прибрался в доме и выстирал одежду. Каждый день я ходил в селение, но люди косились на меня и кривили губы от отвращения.
Тогда я стал работать один. Сперва я починил лодку пабби; хотя это было совсем маленькое двухвесельное суденышко, я потратил не одну неделю, собирая плавник на берегу.
По вечерам я изучал Библию. Я принялся учиться грамоте, чертя прямо на земле строчки из проповедей, которые знал наизусть. Я старательно выводил слова и числа и ложился спать, только когда в лампе кончалась ворвань, а потом вставал до свету и шел чинить лодку.
