Отерев с ключа кровь, Пьетюр поворачивается к Роусе и Паудлю.
– Мне нужно напоить Йоуна. Побудьте пока тут.
Роуса боится, как бы что-нибудь не выдало, что она побывала на чердаке. Но она не может последовать за Пьетюром, не возбудив подозрений.
Он взбирается по лестнице, и она представляет, как он сейчас войдет в темную комнату, опустится на пол подле Йоуна, потом подойдет к кречету и, быть может, бросит ему птенчика или крысу.
Она вспоминает жуткие глаза птицы, следившие за ней, и поеживается.
Паудль садится на скамью рядом с ней.
– Пьетюр рассказал мне, что там на чердаке.
Роуса вздрагивает, но старается, чтобы голос ее прозвучал равнодушно:
– Да?
– Там разные бумаги Йоуна – по хозяйству, по делам селения. Он настаивает на том, чтобы сохранить документы в тайне, а Пьетюр считается с его желаниями.
Роуса открывает было рот, но тут с лестницы едва ли не скатывается Пьетюр, бледно-зеленый, как молочная сыворотка. Не успевают они спросить, в чем дело, как он выпаливает:
– Йоуну стало хуже. Намного хуже. Его рана…
У него вырывается вопль отчаяния, и он с такой силой бьет кулаком в стену, что на одной из досок появляется трещина.
– Позволь мне. – Роуса встает и идет к лестнице.
Пьетюр преграждает ей путь.
– Нет, тебе туда нельзя.
– Позволь мне его увидеть. Он мой муж. Ты же не дашь ему умереть? – Роуса смотрит прямо в необыкновенные глаза Пьетюра и чувствует, что Паудль стоит у нее за спиной, так близко, что дыхание его обжигает ей шею. – Ну же! – Впервые она позволяет себе говорить в таком тоне. – Если тебе дорога его жизнь…
Пьетюр закрывает глаза и вздыхает, а потом начинает взбираться на чердак.
Роуса поднимается следом, Паудль за ней. Ноги ее дрожат.
Ведущая на чердак дверь отворена, и за ней по-прежнему темно. Пьетюр зажигает свечу, и от дрожащего огонька на стенах пляшут тени. Противоположного конца комнаты не разглядеть: и колыбелька, и кречет тонут во мраке.
Йоун дышит прерывисто. Он стал еще бледнее прежнего, черты заострились.
Не успевает Роуса приблизиться к нему, как Пьетюр командует:
– Стой тут.
Он берет шерстяное одеяло и бросает его на пол в дальнем углу, куда не достает свет свечи, неподалеку от колыбельки и насеста. Этот странный поступок явно должен как-то объясняться. Роуса вглядывается во мрак. Половицы, лишь частично укрытые одеялом, все испещрены глубокими царапинами. Словно на них что-то вырезано.
Пьетюр пристально, как будто даже с вызовом, смотрит на нее и говорит:
– В тот угол не ходи. И не задавай вопросов.
Поманив ее за собой, он встает на колени подле ее мужа. Кожа Йоуна влажна от пота. Невидящие глаза закатились, он слабо стонет.
Роуса опускается на колени рядом с Пьетюром. Рана Йоуна сочится розоватой жидкостью и чудовищно вздувается при каждом вдохе. Паудль приносит еще чистых тряпиц и отвара из мха. Все трое беспомощно прислушиваются к слабеющему и учащающемуся дыханию Йоуна, и Роуса понимает, что с таким трудом заставила Пьетюра пустить ее на чердак лишь для того, чтобы муж умер у нее на глазах.
Вдруг в темноте мелькает что-то белое.
Паудль вскакивает, изумленно распахнув глаза:
– Что это?
– Ничего, – отвечает Пьетюр, пристально глядя на Роусу. Конечно, она должна была вздрогнуть, должна была испугаться, но уже поздно.
– Нет, там что-то есть, – бормочет Паудль. Кречет снова хлопает крыльями. – Вот, опять, смотрите! – И он делает шаг в темноту.
– Стой! – рявкает Пьетюр и переводит суровый взгляд на Роусу. – Роуса?
Она сглатывает, закрывает глаза и лепечет:
– Похоже… похоже на птицу.
Пьетюр склоняется к ее лицу так близко, что она чувствует его жаркое дыхание, и шепчет торопливо и тихо, чтобы не услышал Паудль:
Сердце Роусы бешено стучит в груди; ей вспоминаются брошенная на пол одежда, письма, камни, колыбелька. Она поворачивается к Паудлю и, ничуть не изменившись в лице, спокойно говорит:
– Это птица. Кречет. Не подходи к нему, он переполошится.
– Кречет? – восхищенно переспрашивает Паудль. – Я хочу посмотреть…
Пьетюр каменеет.
– Нет. Ты его напугаешь, – говорит Роуса. – Иди сюда и помоги мне перевязать рану Йоуна вот этой тряпицей.
Помешкав немного, Паудль садится подле Роусы и бросает тоскливый взгляд в тот угол, где осталась птица.
Пьетюр заметно успокаивается и, поднимаясь на ноги, тихонько фыркает.
– Вот и правильно, Паудль. Это птица опасная и метит обыкновенно в глаза. Зато ценится очень высоко. Не хотелось бы, чтобы она на тебя напала, а то нам ее крылья дороже, чем твое лицо.
Он снова посмеивается, но глаза Паудля суровы.
Пьетюр криво улыбается. В течение шести ударов сердца никто из них не двигается с места.
Наконец Роуса касается плеча Паудля, указывает на тряпицу, и он подает ее ей. Руки его подрагивают от сдерживаемой ярости.
Пьетюр отворачивается и скрывается в темном углу чердака.
Роуса и Паудль переглядываются и прислушиваются к тому, как Пьетюр вполголоса успокаивает птицу, подвигаясь к ней поближе. Потом он, видимо, убирает лежащие на полу вещи: раздается шуршание ткани, шелест бумаги, перестук камней.
