Стеклянная женщина полностью

Роуса и Пьетюр переглянулись, и Пьетюр покачал головой: молчи, мол.

– В чем дело? Что она вам сказала?

– Это неважно, – отозвался Пьетюр.

– Скажи ему, – вмешалась Роуса так решительно, будто события последней недели ожесточили ее.

Пьетюр тяжело вздохнул.

– Скажи мне!

Оба они молчали.

– Ее дядя, – наконец еле различимо прошептала Роуса, и мне даже почудилось, что я ослышался. Я попросил ее повторить, потому что это было совсем, совсем невозможно.

Пьетюр взъерошил волосы.

– Пабби – Оддюр Тордсон.

– Нет! – Я вздрогнул, вспомнив того безмозглого пьяницу, в чьем доме Анна жила до нашей свадьбы. С ним она росла как трава. Я припомнил, что она избегала его как могла и то и дело уходила бродить по холмам. Мне вспомнилось и то, с какой радостью она согласилась стать моей женой – так отчаянно ей хотелось уехать из Тингведлира. Но близость со мной была ей неприятна, и когда я ложился на нее сверху, глаза ее наполнялись таким презрением и ненавистью, что у меня ничего не выходило.

Я закрыл глаза. Душа ее погружалась в омут, а я наблюдал за тем, как она снова и снова уходит под воду. Все мои попытки спасти ее ни к чему не привели.

– Я перережу Оддюру горло, – медленно выговорил я.

– Нет, Йоун, – сказал Пьетюр.

– Я этого так не оставлю.

– И все-таки придется.

– Но почему она решила вернуться к нему? – Я посмотрел на собственные руки и увидел, что они дрожат. – Почему не пошла куда-нибудь еще?

Пьетюр отвел глаза, и у меня снова возникло подозрение, что он угрожал ей. Но задать ему прямой вопрос я был не в силах. Чтобы подтвердить свою страшную догадку, мне пришлось бы обличить его, осудить его.

– Оддюр! – пробормотал я. – Я придушу этого жалкого подонка.

– Нет! – зашипел Пьетюр. – Тебя приговорят как преступника, и этим ты делу не поможешь. Весной мы отправимся на альтинг и потребуем правосудия.

Я злобно хохотнул.

– Как? Как можно обвинить его в том, что он изнасиловал мою жену, если я всем рассказал, что она в могиле?

Повисло молчание. В темноте за стеной падал снег, укутывая и пряча все на свете. Роуса по-прежнему держала Анну за руку, поглаживая ее сиреневые пальцы. Должно быть, почувствовав мой взгляд, она подняла голову и холодно посмотрела на меня.

– Теперь ты посадишь и меня под замок, чтобы я молчала?

Я растерянно уставился на нее.

– Роуса, я…

– Я никому не расскажу о ребенке, – перебила меня она. – Не ради тебя, а ради нее. Люди жестоки. – Она погладила Анну по бледной щеке. – Я не допущу, чтобы о ней снова пошли слухи.

Пьетюр, который только что, напрягшись, следил за Роусой, медленно выдохнул и прислонился к стене. Однако я знал, о чем он думает; о том же самом думал и я. Оставлять тело Анны в землянке опасно. Земля слишком промерзла, чтобы похоронить ее, но если сельчане увидят и ее саму, и обезображенное тельце ее внебрачного ребенка, поднимется страшный переполох. И тогда остаться bóndi я уже никак не смогу: Эйидль обвинит меня в убийстве.

Пьетюр сжал мою руку.

– Нужно сделать это сегодня.

– Земля еще несколько недель не оттает, – пробормотал я.

Роуса перестала шептать молитвы и набросилась на меня:

– Ты хочешь похоронить ее сейчас? Упрятать ее под землю, даже не оплакав?

– Кто ее оплакивать-то станет? – буркнул Пьетюр. – Ты ее не знала, Роуса. У нее не было друзей.

– Катрин любила ее.

– Катрин ее уже оплакала.

– Но ее не было на погребении, – продолжала Роуса с упрямством, вызывающе выставив подбородок. – Катрин любила ее, как собственную дочь. И потеряла ее, как собственную дочь. Ты говоришь, что ты не чудовище, но отказываешь…

– Ни в чем я Катрин не отказываю. – По-видимому, это прозвучало злее, чем я предполагал: Роуса сжалась. – Я не хочу, чтобы она опять страдала, – уже мягче прибавил я. – Разве твое горе утихнет, если ты разделишь его с Катрин? Разве ее скорбь вернет Анну?

Роуса опустила голову, и на руку ей капнула слеза.

Я сделал глубокий вдох и заговорил спокойнее.

– Мы должны уберечь Катрин от боли. Ты и сама видишь, что рассказать ей правду было бы жестоко.

Роуса ничего не ответила, только убрала прядь волос со лба Анны.

– Похороним ее сегодня, – сказал я.

Роуса прикусила губу. Взгляд ее недовольно сверкал, но она молчала.

Я потер глаза.

– Если мы разведем костер, чтобы прогреть землю, это будет слишком заметно.

– Будем надеяться, что Эйидля придавило рухнувшей крышей, – мрачно произнес Пьетюр и, помолчав, продолжил: – Если мы вынесем ее на холм, природа все сделает сама.

– Нет! – одновременно воскликнули мы с Роусой. Она вскочила, скривившись от отвращения: – Чтобы лисы глодали ее тело? И тело ребенка? Сердца у тебя нет…

Пьетюр вскинул руки.

– Я и рад бы поступить иначе, но что нам еще делать?

– Я никогда не верила слухам о том, что ты не человек. Но теперь…

– Пьетюр этого не сделает, – вмешался я, положив руку на плечо Роусы. – Мы просто думаем, как похоронить ее, не вызвав новых пересудов.

Роуса стряхнула мою руку, резко выпрямилась и подошла к огню.

– Жаль, что я… – Она осеклась, и я увидел, как она сердито вытирает щеки, а потом пинает носком башмака один из камней, которыми был выложен очаг.