Произнося эти слова, я уже знал, что они правдивы. Я был виноват в том, что этот несчастный младенец, лежащий поперек в ее утробе, погиб. Она повредилась в уме, она лишилась надежды, она блуждала по холмам из-за меня. Я убил ее, и это так же верно, как если бы я набросился на нее с ножом. И теперь я должен был наконец раскаяться и заплатить за свое преступление.
Толпа сомкнулась вокруг меня. Я не сопротивлялся, когда они волокли меня по земле, когда плевали мне в лицо. Олав дважды ударил меня в живот, но я почти ничего не почувствовал.
Несмотря на слезы Роусы и ярость Пьетюра, меня притащили к землянке. Я знал, что мне должно быть чудовищно страшно, но почему-то чувствовал такое торжество, как будто содрал с себя один за другим несколько слоев одежды и вместо испещренной шрамами иссохшей плоти обнаружил пышное оперение. Пускай люди смеются надо мной, но мысли мои теперь крылаты и парят высоко в небе. Роуса спасена. Пьетюр тоже. Я заулыбался, а потом и вовсе засмеялся.
Олав снова и снова бил меня, но хохот пузырился у меня на губах, как если бы ледник, долгие годы укрывавший вершины гор, внезапно растаял и превратился в бурлящий поток.
Когда Олав уже собирался втолкнуть меня в землянку, Пьетюр схватил мою руку:
Я стиснул его руку в ответ, надеясь, что сила этого пожатия объяснит ему все, что я не могу произнести вслух.
Тут Олав впихнул меня внутрь и захлопнул дверь. Я услышал, как в замке поворачивается ключ. От могучей туши Олава на стену легла гигантская тень. Путь к спасению был отрезан.
Роуса не может устоять на ногах и падает в объятия Катрин. Лицо ее залито кровью, сочащейся из рассеченного лба, вывихнутая рука онемела. Ее всю трясет. Она никогда не представляла, что подобное вообще возможно, что люди с такой легкостью превращаются в чудовище с сотней когтей, глухое к крикам боли и мольбам жертвы и полное решимости уничтожить ее. Ей уже казалось, что они разорвут ее на части.
Теперь они даже не смотрят на нее – проходят мимо и направляются обратно в селение, перешептываясь и прижимаясь друг к дружке.
Роуса всхлипывает, и Катрин гладит ее по волосам, не давая упасть. Потом она ведет Роусу к ручью, усаживает на камень и начинает промывать ее раны, повторяя: «Тихо, тихо, все кончилось. Они больше тебе ничего не сделают,
Мало-помалу слезы Роусы высыхают.
Катрин опускается на колени и берет ее лицо в свои ладони.
– Ты спасена, – говорит она. – А вот Йоун – нет. Ты можешь идти?
Роуса кивает. Катрин берет ее за руку, и они поднимаются вверх по склону к одинокому дому Эйидля. Пока Олав избивал Йоуна, Эйидль даже пальцем не пошевельнул, чтобы прекратить эти издевательства – только скривил губы от отвращения и ушел к себе.
– Скорее, – задыхаясь, бормочет Катрин. – Пока еще не поздно.
Глаз Роусы опух и не открывается, дышит она по-прежнему прерывисто. Катрин стучится в дверь Эйидля, и Роуса, пока еще не в силах говорить, замечает, что губы ее сжаты, а лицо сурово.
– Молчи и прими покаянный вид, – шепчет Катрин.
Роуса принимается вытирать глаза, но Катрин останавливает ее.
– Нет, пускай он видит слезы. И кровь.
Катрин распахивает дверь. Эйидль стоит на коленях и молится. За спиной у него подметает земляной пол Гвюдрун. Она поднимает голову, и ее белесые глаза начинают блестеть.
– Ты! – шипит Катрин.
Плечи Гвюдрун каменеют, но она ничего не отвечает – только слепо нашаривает на столе Библию Эйидля и протягивает ему. Он берет книгу, поблагодарив ее кивком, и она продолжает неторопливо шуршать щеткой по полу.
– Катрин, дитя мое. – Эйидль улыбается. – И ты, Роуса. Произошла ужасная путаница, но я рад, что тебе ничего не угрожает: слава Господу, Йоун признался. Подумать только, ты чуть не поплатилась жизнью за его злодеяния! Вы пришли просить совета или помолиться?
– Я пришла просить пощады. – Катрин, сощурившись, косится на Гвюдрун и опускает глаза. Роуса следует ее примеру и понуривает голову.
Ветер бьется в стены, и доски стонут.
– Пощады? – Эйидль впивается в нее взглядом.
За дверью каркает ворон. Роуса переводит дыхание.
На скулах Катрин играют желваки. Сглотнув, она складывает ладони не то в молитвенном, не то в просительном жесте.
– Я пришла просить пощады для Йоуна.
Эйидль приподнимает брови.
– Он сознался. Судить его будет альтинг, а не я. Если оттепель продолжится, мы отправим гонца на юг уже завтра.
Гвюдрун продолжает мести. В комнате холодно и голо, как в склепе.
– Но ты мог бы попросить законоговорителя…
Ветер просачивается сквозь дыры в дерновых стенах. Слабый огонек вспыхивает ярче и трепещет. Роуса поеживается.
Эйидль улыбается.
– С чего бы мне его просить?
– Я не верю, что он убил Анну.
Гвюдрун кашляет. Ворон снова издает пронзительный крик.
Роуса закрывает глаза. Как доказать невиновность Йоуна без ее собственного признания? Она вспоминает, как вцепились в нее сельчане. Они бы разорвали ее в клочья.
