– Дядя говорит, что легко рисовать карты, когда имеешь дело с чем-то лежащим на плоскости. Проблема в том, что Каверна не лежит на плоскости. Она поднимается и опускается, скатывается вбок и скручивается в спираль, сжимается и расширяется в огромные пещеры, а потом и вовсе замыкается в себе. Представь себе сморщенную сердцевину грецкого ореха и попытайся перенести на плоскость.
Неверфелл честно попыталась. От усердия глаза у нее сошлись на переносице.
– А теперь, – неумолимо продолжала Зуэль, – представь, что тебе нужно запечатлеть на плоскости ядро самого большого и самого сморщенного в мире грецкого ореха – Каверну. Картографам для этого приходится выкручивать мозги – и обратно они потом уже не встают. Самые опытные, то есть самые сумасшедшие из них, половину времени исследуют пещеры, а половину воображают себя летучими мышами. Некоторые еще не до конца лишились рассудка, и с ними можно пообщаться, но я бы тебе не советовала.
– Почему?
– Потому что, поговорив с ними, ты со временем начнешь их понимать – и перестанешь понимать всех остальных. А там не успеешь оглянуться, как сбежишь из дома, забредешь в какую-нибудь пещеру и примешься пищать, как летучая мышь.
– Но если Картографы – опасные безумцы, что они здесь делают? – Каждый ответ Зуэль вызывал у Неверфелл только новые вопросы.
– Потому что великий дворецкий приглашает на свои пиры всех важных персон, – терпеливо проговорила Зуэль. – А Картографы крайне важны для Каверны. Только они могут сказать, где безопасно прокладывать туннели и куда они приведут, только они могут предупредить об угрозе обрушения. А теперь выпрямись, Неверфелл, люди смотрят.
Серебряная улыбка Зуэль заострилась, а Неверфелл наконец заметила странные блики за другими столами. Нервно вздрогнув, она поняла, что бликуют устремленные в ее сторону театральные бинокли и лорнеты. Кажется, гости действительно сочли ее достойной внимания.
– Соберись, сейчас подадут следующее блюдо! – предупредила ее Зуэль. – На этот раз – настоящий деликатес. Не забудь съесть печенье вон из той вазочки, чтобы избавиться от послевкусия.
Белое печенье в виде мотыльков по вкусу напоминало пыль. Неверфелл от него жутко захотелось чихнуть, и удержалась она, только крепко зажав нос салфеткой. Но Зуэль не обманула – язык Неверфелл позабыл и о павлине, и об ананасах, и об апельсиновом бренди.
Настоящим деликатесом оказалось золотистое желе в виде небольшого замка с башенками. Внутри желе Неверфелл разглядела изящных птичек с длинными тонкими клювами и переливающимся, как драгоценные камни, оперением. Она наклонилась, чтобы рассмотреть их получше, и вдруг одна из птичек шевельнулась, заставив желе задрожать.
– Зуэль! – в ужасе ахнула Неверфелл. – Она живая!
Но теперь сотрясались все башенки золотистого замка, так как все больше и больше птичек пытались расправить крылья.
– Они все живые! Мы должны освободить их!
Неверфелл рванулась вперед, но Зуэль твердой рукой усадила ее на место.
– Тихо! Обещаю, они сейчас выберутся сами. Если ты начнешь их откапывать, они проснутся слишком рано и задохнутся. Подожди, и увидишь: с ними все будет хорошо.
Неверфелл поняла, что ей только и остается сидеть смирно и воображать, как это, должно быть, ужасно, когда твои глаза, уши и клюв забиты желе, а крылья отказываются повиноваться. Замок меж тем вдруг обмяк и начал оплывать; движения крошечных крыльев становились все увереннее, и вот птицы, блестя золотыми клювами, одна за другой вырвались на свободу, оставив после себя дыры с рваными краями.
Неверфелл проводила их взглядом.
– Надеюсь, они выберутся отсюда, – прошептала она. – И светильники-ловушки их не съедят.
На тарелку Неверфелл положили маленькую ложку желе. Она несмело погрузила язык в золотистую массу, которая тут же заструилась невесомой вязью серебряных и синих нот, слившихся в мелодию столь громкую и живую, что Неверфелл стала озираться в поисках оркестра. Музыка мгновенно запала ей в душу; Неверфелл показалось, что она слышит в ней песнь об утрате, смятении и покинутых небесах.
Чилдерсины тем временем оживленно обсуждали желе.
– Изумительно, и как только им удалось не повредить птиц…
– Их пришлось погрузить в желе на год и один день, чтобы оно впитало песню, и еще год потребовался, чтобы сложить из звуков настоящую музыку…
По стенам пещеры метались нечеткие тени птиц. Они махали крыльями так часто, что в воздухе слышалось негромкое жужжание. При этом птицы не чирикали, не щебетали и не перебрасывались звонкими трелями. Ложка в руке Неверфелл задрожала, но тут ее внимание привлек богато одетый седоволосый мужчина за соседним столом. Посреди разговора он вдруг странно задергал головой и открыл рот, словно хотел кого-то окликнуть. Но вместо этого качнулся назад, а потом начал заваливаться вперед, целясь лицом прямо в свою порцию драгоценного желе. И только вмешательство соседей по столу уберегло настоящий деликатес от соприкосновения с его бородой. Они схватили мужчину за плечи и усадили ровно.
