К Марии вернулся враждебный тон.
Анетта сменила тему.
– В «Бабочке» было хорошо?
– Нет. Рита, владелица, как она сама выражалась, человек
– И что же это значит, к примеру? Насколько я понимаю…
Мария снисходительно посмотрела на Анетту.
– Что она нанимала людей без педагогического образования, которые за нами и присматривали. Людей, которые понятия не имели, что делать с ребенком, у которого истерика. Людей, которым обещали, что они будут спать во время ночных дежурств, поэтому пациентам давали щедрую дозу снотворного. Ведь в противном случае за дежурство полагается дополнительная плата. Когда приходил психиатр, становилось только хуже. Петер Демант.
У Марии раскраснелись щеки, оживляя серый цвет лица.
– Почему из-за него становилось хуже?
– Петер увеличивал дозу антипсихотических препаратов. Сильно. Видимо, такая у него была теория – мол, общие рекомендации системы здравоохранения слишком консервативны. Еще я подозреваю, что он менял препараты. У многих из нас начинались панические атаки и сильные галлюцинации. Когда мы жаловались, у него всегда находилось объяснение, а на нас он не обращал внимания.
Анетта посмотрела на остатки авокадо, поблескивавшего на тарелке.
– Он придумал связывать нас ремнями. Знаете, что это такое?
Мария вытянула одну руку и крепко ухватила запястье другой ладонью.
– Пациента привязывают к койке кожаными ремнями, чтобы он не мог двигаться. – Слова буквально вылетали из нее – так камешки скачут по поверхности моря. – Вот так и лежишь, пока не успокоишься. Или пока у воспитателя не появится время и он тебя не развяжет. Иногда полчаса вот так лежишь, а иногда всю ночь.
Анетта слушала ее с нарастающей тревогой.
– Но… это вообще законно?
Мария грустно улыбнулась.
– Не в частных интернатах и не так, как это делали у нас. Нас оставляли без присмотра, беспомощных. Иногда связывание – это и правда единственный способ успокоить буйного пациента. В психиатрии уход понимают по-другому, не в общепринятом смысле. Но все нужно делать по правилам. Документировать.
– Вы не могли кому-то пожаловаться? В муниципалитете…
– Частное учреждение предполагает свободу действий. А кроме того, кто поверит шизофренику?
В последней фразе прозвучала безысходность – у Анетты ком встал в горле. Раньше ее было сложно задеть за живое.
– Но… взрослые ничего не говорили? Ничего не делали?
– Большинство ничего другого и не видели. Против них были красноречивая начальница и опытный психиатр – что они могли сказать? Кто-то поддерживал жесткие методы, например, Беттина, остальные просто не вмешивались. Как Никола. Единственный, кто пытался что-то изменить, – Ким.
Анетта не знала, кто такой Ким, но не стала спрашивать и решила подождать – пусть девушка сама расскажет. Сработало.
– У Кима было педагогическое образование, и он знал, что правильно, а что нет. Он не боялся Риту, спорил с ней, объяснял, что нельзя играть нашими жизнями. Думаю, он угрожал пойти в полицию. Но тут удобно получилось – Ким утонул, прежде чем успел далеко зайти, поэтому всего мы никогда не узнаем.
– А ты не веришь, что это был несчастный случай?
Мария смотрела в окошко фургона и долго ничего не говорила. Затем помотала головой.
– Но я до сих пор не знаю. Спроси Танью, нашу медсестру. У меня есть ощущение, что ей что-то известно…
В дверь постучали, и к ним заглянул молодой человек с футляром. Он улыбнулся Анетте.
– Я плыву обратно. Ты со мной?
Мария встала, и Анетта восприняла это как сигнал, что аудиенция окончена.
– Да, спасибо, очень мило с твоей стороны. Дай нам две минуты попрощаться.
Он закрыл дверь, и Анетта поймала взгляд Марии.
– По-моему, ты прекрасно знаешь, что тебе грозит опасность, поэтому и прячешься в подобных местах. От кого бы ты ни бежала, тебя все равно найдут. Защитить тебя сможет только полиция. Я прекрасно понимаю, что огромного доверия к системе у тебя нет, но, может, полицейских ты все-таки допустишь?
Мария прошла мимо Анетты, не ответив. Посмотрев на небо, она сделала глубокий вдох.
– Опять дождь будет, а? Ураган, и гром, и очень сильный дождь…
Она кивнула самой себе. Потом вернулась в фургон и закрыла дверь.
Йеппе открыл окно кухни, зажег сигарету и курил, глядя на накрытый стол с остатками ужина. Он купил матери лазанью, и она очень обрадовалась – Йеппе даже отругал себя за то, что не делал этого чаще, раз он теперь у нее живет.
Она почти ничего не съела. Большим любителем поесть его мать никогда не была, но сейчас это бросалось в глаза. Она еще сильнее похудела. Раньше в длинных руках и ногах чувствовались сила, выносливость и упрямство. Теперь она стала слабой, тонкой и хрупкой, как стекло.
