Она кивнула, держа утешающую руку Исаака в своей и глядя в окно.
– Увереннее и быть невозможно. – Ей вспомнились руки насильника.
Они изорвали ее хиджаб, она починила покрывало в тот же вечер, когда пришла домой.
– Я не хочу знать, кто он. Поэтому не заявила в полицию.
Исаак наклонился к ней. Теплое поглаживание по щеке. Приятно.
Она знала, что справится. У нее имелся свой собственный способ преодолевать трудности. Ее мальчик получит хорошее воспитание и никогда не узнает, что его отец – насильник. Это очевидно, и значит, так оно и будет.
Исаак вытер щеки рукавом. Странно, но от его слез Айман стало легче. Хотя так оно и работает. Все становится легче, когда ты вдвоем с кем-то.
Внезапно резануло в животе, и Исаак обеспокоенно глянул на нее.
– Что с тобой?
– Неважно себя чувствую. – Айман поднялась. – Пойду лучше домой.
Кровь на моих руках еще не высохла, а я стою на тротуаре Нюторгет и рассматриваю Айман, соседку Симона, через освещенное окно ресторана «Рокси».
Симон умер. Купил билет в один конец до Трансильвании, и я вспоминаю, как мы встретились в первый раз.
Это было в домике в Витваттнете. Его отец был оттуда родом, и они, как и мы, купили летнюю дачу и приехали отдохнуть. Мама, папа и сын выстроились в ряд на пороге, и я увидел то же тошнотворное христианство, что и в моей семье.
Одновременно я увидел свои собственные стыд и отвращение в глазах Симона, и это, можно сказать, была ненависть с первого взгляда.
Я улыбаюсь своему отражению в окне ресторанчика. Легкий снегопад занавешивает людей за столиками, но это определенно Айман.
То же тело, те же мягкие движения.
Но именно ее хиджаб, с вышивкой серебром, заставляет меня все вспомнить.
Должно быть, она починила его – я знаю, что он порвался, когда я, насилуя ее, натянул покрывало ей на лицо.
Я не раскаивался тогда и не раскаиваюсь сейчас. Это произошло просто
То, что я сделал с ее котом, я сделал по той же причине, по какой изнасиловал ее.
В обоих случаях суть заключалась в физическом посягательстве, главная предпосылка которого – извращенность. Одна из главных движущих сил человеческого ума. Один из базовых инстинктов, формирующих человеческий характер.
Может быть, то была бессознательная жажда мучить себя самого, произвести насилие над собой. Желание творить зло единственно ради самого зла.
Я хотел знать, каково это – быть человеком, который разрушает. Перекраивает целую жизнь.
Я предложил Симону сделать это вместе, но он не осмелился.
Я увидел ее в Хумлегордене. Оранжевое покрывало светилось в темноте, как светофор, и я увидел в этом знак.
Я не ожидал, что изменить жизнь другого человека настолько легко.
Понадобилось всего несколько минут.
Никто не знает другого человека, думал Исаак, сидя в «Рокси» и допивая вино.
Он не знает своих друзей. Не знает Эдит, не знает Пола. Ингу он тоже не знал.
А Айман?
Он тревожился за нее. Она может плохо чувствовать себя из-за ребенка.
Вот черт. Айман ведь изнасиловали. Почему она ничего не говорила? Стыдилась изнасилования или стыдилась того, что решила оставить ребенка?
Йенс его лучший друг, но последних процентов до доверительного взаимопонимания не хватает, и Исаак знал: это его вина, следствие того, что он нечестен с самим собой.
Никто никого не знает. Я сам себя не знаю.
Он допил вино, сунул Зеркальную коробочку в сумку и покинул «Рокси».
Сконегатан сменилась Катарина-Бангатан, а потом Гётгатан и станцией метро на Медбургаплатсен. Исаак посмотрел на часы и констатировал, что явится в «Мовиц» рановато.
Проходя мимо концертного зала «Гёта Лейон», он заметил, что кто-то курит на той стороне улицы возле «Зеленого охотника». Кто-то знакомый. Исаак пересек улицу.
Они поздоровались, и Пол сказал, что ходит, ищет Ванью.
– Ее телефон засекли в последний раз где-то здесь, – пояснил он.
Пола окружал запах пороха и ацетона; он, вероятно, и сам не знал, когда очарованность опьянением перешла от серого алкогольно-туманного пятничного удовольствия в нечто будничное.
Когда она покинула «Рокси», перед глазами словно опустили темную завесу. Темнота вползла слева в поврежденный глаз. Ощущение раздутости груди, напоминавшее, что она носит ребенка, исчезло. Это было плохим знаком, и Айман поспешила домой.
Сконегатан. Снегопад усилился. Уличные фонари вспыхивали, все белое ослепляло. Эстгётагатан. Она приложила руку к животу.
Когда Айман в первый раз почувствовала, как шевелится ребенок, словно рыбьи плавники пощекотали ее внутри живота, но сейчас внутри было неподвижно, и она осторожно надавила на живот, чтобы разбудить мальчика.
Айман пересекла Осёгатан и Коксгатан. Мальчик не пинался. Ни малейшего движения.
Она вошла в подъезд, вышла во внутренний двор. Не вызвать ли «скорую помощь»? Нет, решила Айман. Пройдет. Она снова потрогала живот. Мальчик шевелился.
В матке снова резануло, и между ногами стало тепло. Тепло просочилось сквозь трусы и нейлоновые колготки, прошло вниз по ногам и остыло на икрах.
