Напоследок он надел на нее куртку с капюшоном. Амелия послушно (лишь разок чертыхнувшись при неловком движении) просунула руки в рукава. Застегнул, окинул ее взглядом.
Бледная, всего за несколько часов осунувшаяся почти до неузнаваемости; тонкие сосульки волос прилипли ко вспотевшему лбу. И взгляд — лихорадочный, больной…
Три мили — по снегу, в темноте, без дороги…
Сейчас еще не поздно все отменить, сказать ей, что он передумал, что надо ждать, как велел Цолль!
Отменить, и этим, быть может, лишить ее последней надежды…
А если она умрет оттого, что он решился на эту авантюру?!
Еще несколько секунд, всего несколько секунд перед тем, как сдвинуться с места…
— Ну, сможешь дойти или мне тебя отнести? — улыбнулся Филипп; легонько провел пальцами по бледному лбу, убирая с него пропотевшие прядки.
— Хе! — вяло скривилась она. — Я семьдесят три кило вешу — даже такой бугай, как ты, меня особо не поднимет!
Он не стал напоминать, что поднимать ее ему уже приходилось не раз; обнял и повел, стараясь не стискивать зубы из-за тихой монотонной ругани, перемежаемой болезненными вздохами. Наверняка это не худшее, что им предстоит сегодня вытерпеть…
Укладываясь на пластиковый лист, Амелия чуть не упала; издала сдавленный звук, словно поперхнулась криком, но потом стиснула зубы и молча растянулась во весь рост.
Филипп привязал ее к «санкам» веревкой; присел, поправил капюшон, задержал руку у нее на щеке.
— Ну, как ты?
— Ничего, вроде как даже меньше больно, — усмехнулась невесело. — Перед смертью хоть на звезды посмотрю.
— Нет никаких звезд, снег идет! — (Что она каркает, черт бы ее побрал!)
— Ну, на елочки…
До склона они добрались быстро, Филипп счел это добрым предзнаменованием. Он старался двигаться как можно плавнее, без толчков; «санки» с негромким шелестом скользили позади, приминая мягкий снег — настолько легко, что веревка, перекинутая через грудь, почти не чувствовалась.
Проблемы начались на склоне, как раз из-за тех самых елочек, которые в недобрый час помянула Амелия. Над снегом они торчали всего на три-четыре фута, но росли настолько густо, что на лыжах идти было неудобно, куда больше подошли бы снегоступы. Еще хуже было другое — как он ни старался, везти «санки» плавно больше не получалось. Пластиковый лист цеплялся за ветки, дергался то вправо то влево, проскальзывал вперед на пару футов и вновь застревал, словно двигался по ухабистой дороге.
Филипп не сразу заметил, что к скрежету пластика, скользящего по веткам, примешивается еще какой-то звук; удивился — откуда здесь собака? — и лишь потом понял, что это еле слышно, тоненько и жалобно поскуливает Амелия.
Остановился, обернулся. Скулеж мгновенно затих.
— Эй, ты как там?
Показалось — или она всхлипнула в ответ?
Развернуться не дали лыжи, зацепившись за очередные елки. Он расстегнул крепления, вылез из них, сделал пару шагов — и понял, что почти не проваливается. Под пушистым, по щиколотку, ковриком свежевыпавшего снега скрывалась плотная корка, которая спокойно выдерживала его вес.
Подошел к Амелии, присел, достал фонарик. Когда свет ударил в глаза, она зажмурилась, но Филипп сразу увидел, что лицо все мокрое.
— Как ты?
— Двигайся! — сказала она с рыданием в голосе. — Шевелись… черт тебя подери!
— Очень больно?
— Неважно… давай, пошли!
Филипп отвел фонарик в сторону.
— Хорошо, сейчас пойдем. Дай я тебе капюшоном лицо прикрою, а то веткой хлеснуть может.
— Нет… не хочу лежать тут как в саване!
Он все-таки надвинул ей капюшон поглубже — почти до самых глаз.
Едва пластик снова заскрежетал о ветки, как вновь послышалось поскуливание, но Филипп шел, не останавливаясь и не оглядываясь, стараясь отключиться, не замечать этого звука, будто его и нет.
Зато когда спустя минут десять сзади раздалось негромкое: «Филипп!» — услышал сразу; затормозил, освободился от лыж и подошел к «санкам».
— Что?
— Подожди немного. Дай передохнуть — трясет очень, больно от каждого толчка.
Подтянув под себя полы куртки, он сел, поймал протянувшуюся к нему холодную влажную руку и зажал в ладони.
— Мы много уже прошли? — спросила Амелия после паузы.
— Километра полтора.
— Филипп…
— Да?
— Спасибо тебе… я очень боялась, что ты передумаешь и не пойдешь.
— Все в порядке. — Едва ли ей сейчас стоило знать, что решение его было продиктовано не уверенностью в своих силах, а просто отчаянием.
— Филипп, — снова позвала она.
— Ты лучше помолчи, не трать силы.
Амелия шевельнула рукой, словно отмахиваясь.
— Ты тут сказал… а я думала, ты знаешь… У меня не может быть детей.
— Почему? — вырвалось у Филиппа прежде, чем он сообразил, что ответ напрашивался сам, достаточно было вспомнить рассказ Катрин. Следующие слова подтвердили его догадку:
— Я сделала аборт, в школе еще. Не в больнице, у одной женщины, которая этим занималась — я не хотела, чтобы кто-нибудь знал. А потом меня на «Скорой» прямо из школы в больницу увезли. Очнулась — вокруг все белое, в животе ноет… я еще подумала — так мне, дуре, и надо… Папаша потом приехал, наорал…
