— Ты же понимаешь, что мы не дойдем.
— Дойдем, обязательно дойдем. — Некий вид первобытного колдовства: как я скажу, так и будет, так и должно быть.
— Ты сам не веришь в то, что говоришь.
— Нам осталось меньше километра.
— Оставь меня, иди один…
А может, так и сделать? Без нее он спустится сравнительно быстро, найдет спасателей, поднимется вместе с ними. И найдет ее… вот только живую или мертвую? Одна, на этом белом склоне…
— Не неси чепухи! Из какого романа ты эту фразу выкопала?
— Мы не дойдем вместе.
— Дойдем.
То ли от боли, то ли от марихуаны мысли Амелии все больше путались; она начинала о чем-то говорить, сбивалась и продолжала уже о другом. Не всегда даже было понятно, о чем речь.
— …Но я же, правда, не знала! — Всхлипнула, шмыгнула носом. — Он так ухаживал красиво, и верхом мы вместе ездили, и цветы дарил…
Тридцать восемь… Если под снегом окажется какая-то валежина, и он упадет… нет, об этом лучше не думать!
— …Плавленым стеклом попало… больно очень… Он говорил — финтифлюшки… ему, оказывается, главное — наследник был нужен…
А если она умрет? Он донесет — а она все равно умрет…
Следующая остановка…
— Смотри звезды.
Ветер разогнал облака, и в просветах виднелось небо. И звезды — большие, неправдоподобно яркие. Казалось, протяни руку — и мохнатый светящийся шарик ляжет на ладонь.
— Звезды, — повторила Амелия, — красиво… А ты говорил, я их больше не увижу.
— Я этого не говорил.
— Ты сейчас тоже красивый… Прямо как ангел…
— Опять бредишь! Сама же не раз уродом называла!
— Как ангел… — упрямо покачала она головой. В свете звезд ее бледное лицо казалось неестественно-голубоватым.
Прикрыла глаза, замолчала. Дышит?! Дышит… тихо, ровно… Кажется, отключилась.
Ничего, пусть хоть немного отдохнет от боли, скоро идти дальше.
— …Ты свою девочку не любишь… Она же такая хорошая, и тебя любит… Да если бы у меня такая девочка была — неужели ты думаешь, что я б ее не любила… что бы она ни сделала?!.
Зачем, почему она вдруг об этом заговорила?! И какое она имеет право вообще говорить об этом — тем более сейчас, когда даже оборвать ее нельзя!
— …Она не виновата… Постарайся полюбить… пожалуйста. А то с ней может быть, как со мной… Это плохо, когда человека никто не любит…
Сто пять… Черт возьми, ну, может, она наконец сменит тему?!
Ноги от непривычной нагрузки болели чем дальше, тем больше, перед глазами то и дело начинали плыть светлые пятна — приходилось притормаживать и, зажмурившись, ждать, пока зрение восстановится.
Тонкий плачущий голос продолжал ввинчиваться в уши:
— …Да если бы у меня девочка такая была… Господи, неужели ты думаешь, я такой бы стала?!.. Я бы ее любила!.. И она бы меня любила… Ты не должен так говорить и не должен так… ты же видишь, вот со мной как вышло…
Бесконечный, бесконечный склон… А может, он уже незаметно проскочил засыпанное снегом шоссе и сейчас идет дальше вниз, неведомо куда?
— …Я бы ей шарики на елку сделала, каких ни у кого нет… песенки бы ей пела… каждый вечер…
Пусть говорит, пусть что угодно говорит — лишь бы живой ее дотянуть! Только бы она выдержала!
Перед глазами снова поплыли пятна — Филипп остановился, закрыл глаза. Ничего, сейчас пройдет. Еще двадцать шагов осталось, потом передышка…
Открыл — пятна исчезли, лишь одно все еще продолжало неторопливо плыть слева направо.
Пятно? Свет? Действительно свет? Свет?!
— …Шарики бы сделала… и ночничок красивый… с рыбками, чтобы ей не страшно спать… — продолжала свою горестную литанию Амелия.
— Да подожди ты! — крикнул он. — Видишь?!
— Что?..
— Свет! Свет внизу, ты видишь?! Движется, вон он! Или мне кажется?!
— Свет… да… — Амелия чуть шевельнулась и продолжила уже другим тоном, словно очнувшись от забытья: — Да, вижу! Вижу свет!
— Это дорога, по ней машина едет! Осталось всего метров двести — видишь?!
До дороги они добрались на последнем издыхании. Филипп шел без передышек, уже не стараясь беречь силы. Почувствовав под ногами ровную поверхность и увидев следы от шин, он опустил Амелию наземь и рухнул ничком с ней рядом.
Дошел… Все, дошел!
Прошло несколько минут, прежде чем он смог шевельнуться. Приподнялся, повернул голову — Амелия смотрела на него в упор.
— Ну, как ты?
— Добрались… — сказала она, вроде бы даже с легким удивлением.
Филипп медленно сел, огляделся. Никого… Ни света, ни звука мотора. Но он просил, чтобы «Скорая помощь» ездила взад-вперед по дороге — возможно, именно эту машину они и заметили сверху. Значит, скоро должна снова проехать.
Стащил с себя куртку.
— Давай-ка, я под тебя подсуну.
Амелия шевельнулась, пытаясь тоже сесть — он обнял ее, помог.
— Знаешь, а меньше болит. — Она замерла, словно прислушиваясь к собственным ощущениям. — Да, меньше.
Он надеялся, что не вздрогнул при этих словах; в памяти промелькнули строчки из энциклопедии: «Стихание болей нередко отмечается при переходе болезни в самую тяжелую стадию»…
— Поцелуй меня, — сказала она вдруг.
— Что? — Филипп не сразу понял, о чем она говорит.
— Поцелуй меня. Ну один разок — пожалуйста!
Он откинул ей капюшон, прикоснулся ладонью к щеке. Амелия молча смотрела на него, глаза казались на осунувшемся лице огромными.
