– Так это Канходжи сказал тебе?
Канходжи был старшим кучером, который возил Уму по городу.
– Да.
– Интересно, а он откуда прознал о моем секретном дереве?
– Сказал, что услышал от пастухов, которые приводят сюда коз по утрам. От пастухов из деревни.
– Правда? – Ума смутилась. Неловко было узнать, что пастухи осведомлены о ее тайном месте, хотя она ни разу не встречала их здесь. – Ладно, но вид отсюда великолепный, правда же?
Долли окинула долину безразличным взглядом.
– Я так привыкла к нему, что совсем не задумываюсь.
– Мне кажется, тут потрясающе. Я прихожу сюда почти каждый день.
– Каждый день?
– Ненадолго.
– Могу понять почему. – Долли помедлила, глядя на Уму. – Вам, должно быть, одиноко здесь, в Ратнагири.
– Одиноко?
Ума была захвачена врасплох и смущена. Ей ни разу не приходило в голову использовать это слово по отношению к себе. Не то чтобы она никогда ни с кем не виделась или ей нечем было заняться – об этом заботился администратор. Каждый понедельник из его офиса присылали служебную записку со списком дел на неделю – муниципальное мероприятие, спортивный праздник в школе, вручение наград в профессиональном колледже. Обычно у нее была только одна официальная встреча в день, не так много, но и не настолько мало, чтобы дни казались утомительно длинными. В начале недели она внимательно просматривала список, а потом оставляла на туалетном столике, придавив чем-нибудь тяжелым, чтобы случайно не улетел. Ума опасалась ненароком пропустить какое-нибудь мероприятие, но шансов на это было мало. Офис администратора исправно присылал напоминания – примерно за час до каждой встречи в резиденцию прибывал слуга напомнить Канходжи, чтобы тот подготовил гаари. Она всегда слышала, что лошади уже у крыльца, они фыркали, топтались по гравию, а Канходжи цокал языком, ц-ц-ц….
Лучшей частью всех этих мероприятий была поездка в город и обратно. В стенке кареты за сиденьем кучера имелось окошко. Каждые несколько минут Канходжи просовывал в него свое маленькое сморщенное лицо и докладывал о местах, мимо которых они проезжают, – судебная палата, тюрьма, колледж, базар. По временам ей ужасно хотелось выскочить из кареты, заглянуть на базар, поторговаться с торговками рыбой. Но Ума понимала, что это будет скандал, администратор вернется домой и скажет: “Тебе следовало предупредить меня, и я отдал бы
– А ты, Долли? – спросила Ума. – Тебе одиноко здесь?
– Мне? Я прожила тут почти двадцать лет, теперь это мой дом.
– Да ты что? – поразилась Ума. Было просто невероятно, что женщина такой красоты и достоинства большую часть своей жизни провела в этом маленьком захолустном городишке. – Ты хоть немного помнишь Бирму?
– Я помню дворец в Мандалае. Особенно стены.
– Почему стены?
– Многие стены были облицованы зеркалами. Там был огромный зал, его называли Стеклянный Дворец. Все из хрусталя и золота. Если лечь на пол, можно было увидеть свое отражение повсюду.
– А Рангун? Ты помнишь Рангун?
– Наш пароход стоял там на якоре пару ночей, но нам не позволили выйти в город.
– У меня дядя в Рангуне. Работает в банке. Если бы я навещала его, я бы тебе рассказала про город.
Долли внимательно посмотрела на Уму:
– Думаете, я хочу узнать про Бирму?
– А разве нет?
– Нет. Нисколько.
– Но ты так давно там не была.
Долли рассмеялась:
– Кажется, вы меня жалеете, да?
– Нет, – снова смутилась Ума. – Нет.
– Нет повода жалеть меня. Я привыкла жить за высокими стенами. Мандалай не слишком отличался. И я на самом деле не жду большего.
– Ты никогда не думала вернуться?
– Никогда! – страстно выдохнула Долли. – Если я сейчас поеду в Бирму, я буду там иностранкой, меня станут звать калаа, как всех индийцев, – захватчик, чужак из-за моря. Думаю, для меня это будет очень тяжело. Я никогда не смогу избавиться от мысли, что однажды мне снова придется уехать. Вы поняли бы, если бы знали, каково нам пришлось, когда мы уезжали.
– Это было так ужасно?
– Я мало что помню, и это, наверное, своего рода милость Господня. Иногда вижу как будто урывками. Это как каракули на стене – сколько их ни закрашивай, всегда кусочек проступает, но недостаточно, чтобы сложить целое.
– Что ты видишь?
– Пыль, факелы, солдаты, толпа людей, чьи лица неразличимы в темноте… – Долли вздрогнула. – Я стараюсь об этом много не думать.