Примерно девять лет назад мистер Тан Чай Ян, выходец из известной семьи перанаканских китайцев [26] Малакки, превратил свой перечный сад в плантацию каучука. В 1897 году это казалось безумием. Все советовали ему этого не делать: каучук считался рискованным бизнесом. Мистер Ридли, куратор сингапурского ботанического сада, годами пытался заинтересовать британских плантаторов попробовать выращивать каучук. Имперские власти в Лондоне потратили целое состояние, чтобы украсть в Бразилии достаточное количество семян. Но мистер Ридли первым признал, что может пройти десять лет, прежде чем каучуковая плантация начнет давать продукцию. Узнав об этом, европейские плантаторы в Малайе отступили. Но мистер Тан Чай Ян не послушал предостережений и сумел получить млечный сок от своих деревьев всего через три года. Теперь все, даже самые робкие британские корпорации, последовали его примеру, сажая гевеи. В город хлынули деньги. Компания "Б.Ф. Гудрич" направила своих представителей из Акрона, штат Огайо, призывая плантаторов Малайи сажать новое растение. Это был материал новой эпохи: следующее поколение машин не сможет работать без этого незаменимого материала, поглощающего трение. В новейших автомобилях имелись десятки резиновых деталей, рынок был практически бездонным, а прибыль - выше, чем можно вообразить.
Сая Джон навел справки, поговорив со знающими людьми о том, как сажать гевеи. Ответ был всегда коротким: больше всего плантатору нужна земля и рабочая сила, семена и саженцы достать легко. А из двух самых важных вещей проще всего было с землей, рабочая сила оказалась в дефиците. Британское колониальное правительство поглядывало в сторону Индии, чтобы снабдить плантации кули и рабочими.
Сая Джон начал обдумывать идею купить немного земли для своего сына Мэтью. Он быстро обнаружил, что цены на землю вокруг Малакки взлетели, ему посоветовали поехать на север, в направлении сиамской границы. Сая Джон отправился туда, еще не вполне убежденный. Он знал, что был слишком стар, чтобы начинать серьезный новый проект, но можно было рассчитывать на Раджкумара - он знал, как найти рабочих, и, конечно, всегда оставался Мэтью, который уже многие годы жил в Америке. Никто точно не знал, чем Мэтью там занимается, в последний раз Сая Джон слышал, что сын отправился на восток, в Нью-Йорк. Некоторое время назад пришло письмо, Мэтью сообщал о поисках работы и ничего о намерении вернуться домой. Возможно, именно это и нужно было, чтобы вернуть Мэтью домой - большое новое предприятие, которым Сая Джон не мог заняться самостоятельно, нечто, принадлежащее Мэтью, нечто, что Мэтью мог создать сам. Сая Джон представлял, как стареет, живя рядом с Мэтью - мальчик обзавелся семьей и детьми, они живут вместе в тихом местечке, в окружении деревьев и зелени.
Эти мысли еще оформлялись в его голове, когда с палубы парома он заметил идеальное место: южный склон горы, затухшего вулкана, который вздымался над долиной, как голова фантастического зверя. Место было дикое, покрыто джунглями, но в то же время недалеко от острова Пенанг и порта Баттерворт.
- Я приобрел там землю, - сказал Сая Джон Раджкумару, - она ждет того дня, когда вернется Мэтью.
Раджкумар, только что женившийся и предвкушавший удовольствия семейной жизни, не был расположен воспринимать слова наставника всерьез.
- Но, Сая, что Мэтью знает о каучуке или плантациях?
- Не имеет значения. Он узнает. И, конечно, у него ведь есть ты. Мы станем партнерами, все трое - ты, я и Мэтью.
Раджкумар пожал плечами.
- Сая, мне об этом известно даже меньше, чем Мэтью. Мой бизнес - древесина.
- Древесина - это прошлое, Раджкумар, ты должен смотреть в будущее, а если и существует дерево, на котором растут деньги, то это гевея.
Раджкумар почувствовал, как Долли прижалась к нему в тревожном вопросе. Он слегка толкнул ее локтем, словно отвечая: это просто стариковская блажь, не стоит беспокоиться.
Став вдовой, Ума сразу же вернулась в Ланкасуку, родительский дом в Калькутте. Семья была маленькой - лишь единственный брат, намного младше нее. Дом был просторным и комфортабельным, хотя и не очень большим - два этажа с полукруглым балконом на каждом. Комнаты были наполнены воздухом и светом, с высокими потолками и каменными полами, которые оставались прохладными даже в самые жаркие летние дни.
Но возвращение Умы домой было не из счастливых. Ее отец работал учителем и археологом, он был не из тех, кто стал бы настаивать на соблюдении индуистских традиций вдовства, но и не настолько свободным от предрассудков, чтобы не обращать внимания на осуждение соседей. Он сделал всё, что мог, дабы смягчить строгость положения дочери. Но как у живущей дома вдовы, жизнь Умы наполнилась строгими ограничениями и лишениями: ее обрили, она не могла есть мясо или рыбу и носить какой-либо цвет кроме белого. Ей было двадцать восемь, и впереди ее ждала вся жизнь. Проходили месяцы, и становилось ясно, что нужно придумать какое-нибудь решение.
