Тысячелетия сливались в вечность, вечность в единый миг. Низкое черное облако появилось на краю небосклона у самого горизонта, и с той стороны шел пустырем человек. Странник узнал его издали: это отец! - и душа вся рванулась навстречу. Но отец его умер давно, он ошибся:.. Он ошибся - и снова узнал идущего, с содроганием, убеждаясь, что на этот раз ошибки нет: это он сам!.. Здесь самая спутанная, самая темная часть его заметок: многого он не мог припомнить, пробудясь, десятки, если не сотни и более, лиц успели промелькнуть, участвуя в эпизодах, о которых он не сохранил малейшего впечатления, из уцелевших обрывков невозможно составить ничего целого. Похоже, что не было числа тем, кто чуть не сделался его попутчиком, иных он, наконец, приметил - потому ли, что выбрал среди прочих, потому ли, что чаще не встречал. Попадались ли ему где наяву этот старый провинциальный юрист, этот не окончивший курса медик, этот робкий напыщенный музыкант и прочие, прочие, прочие?.. Насчет одних нельзя сказать определенно, насчет других можно ответить решительным "нет" Во всяком случае, достоверно известно, что ни с одним из них он никакого знакомства не водил. Он видел себя едущим с ними в стареньком таксомоторе. Дорога плоха, впереди становятся видны какие-то островерхие сооружения, он выходит из машины: где-то здесь живет его приятель, которого следует навестить. Он видел себя снова франтом - чуть ли не в цилиндре и с тросточкам в пролетке, запряженной лошадью. О чем-то толкует согбенный возница, в пролетке сидит еще кто-то.., или нет никого? Пролетка останавливается: надо навестить приятеля... Наконец, он видел себя торопливо идущим вслед за человеком, который несет в забинтованной руке не вполне обыкновенный маленький железный сундучок. Этот попутчик пришелся ему по нраву больше прочих, следствием было то, что встречаться в сновидениях стал он чаще.. С ним и суждено было страннику осилить остаток пути. Он наяву знал, что предстоит увидеть, во сне этого не помнил виденья все повторялись в затверженной череде: мелколесье, берег, река, пустырь; страх и отчаянье, нелепая надежда, раскаянье и стыд: почему он боялся увидеть отца, которого так любил? И неужели страшно взглянуть себе же в глаза, которые каждый день встречаешь в зеркале? Что-то снова потеряно, потеряно невозвратимо!.. Ни как ни долог становился ряд видений, надо было переживать все сызнова, чтобы удлинилась несколько их череда. Не было ошибкой: странник хорошо знал и давно помнил этого человека с железным сундучком, не встречая его никогда! И сундучок ему помнился, и замусоленный бинт перчаткой на правой руке... А когда тот остановился, чтобы набить и разжечь трубку - сновидение имело черты самой подлинной яви! - он обнаружил, что помнит даже запах этого табака! Человек этот прошагал мимо, не взглянув на странника; под тяжкой стопою трещали одеревеневшие стебли полыни. Странник кинулся вдогонку попутчик оказался от него дальше, чем был, хотя шел по-прежнему неторопливо Странник побежал за ним, но с большим успехом мог бы остаться на месте: тот, впереди, был уже едва заметен, а вот и скрылся из виду вовсе! И снова: бурьян, злое солнце, одиночество на века... "Не спешить! - сказал он себе, просыпаясь с бьющимся сердцем. Никакой торопливости, спокойствие абсолютное!" Эта заповедь приблизила успех.
***
Если странник следовал за своим поводырем, пустырь как бы съеживался, делаясь всего только довольно обширным... Толстая тетрадь становилась подлинным атласом некой страны. Местность всегда была одни и та же, хотя иные ландшафты менялись довольно причудливо, заселяясь рудокопами, гномами или даже каким-то романтическим зверьем, - это был опять как бы сон во сне. Все, что попадалось на глаза, как бы оно ни менялось, было знакомо, все он будто видывал когда-то, но удивительное дела! - не мог иногда опознать предметов, наяву отлично ему известных, - тех, например, островерхих сооружений, которые мы однажды вскользь упомянула. Приблизившись, он счел их железными башнями. Давно покинутые, разрушающиеся, они стояли нестройными рядами, многие уж повадились. Для чего они могли служить? - думал странник, рыская между бессмысленных развалин. Затем еще вспомнил, что где-то здесь обитает какой-то его приятель, - опять эта странная фантазия! - упустил поводыря из виду и, кажется, тем его предал. На тропинке поверх отпечатков грубых громадных ботинок извивался теперь рубчатый след велосипедных колес. Откуда он взялся, суетливый субъектик в воскресной черной тройке? Он тоже следовал за поводырем, как позволяла местность, - то катясь на своем легоньком складном велосипедике, а то волоча его на себе, крадучись, короткими перебежками... Избавиться от него было уже нельзя. Единожды проникнув в сновидения, он стал их полноправным персонажем и присутствовал теперь всегда зримый или незримый. Странника он не заметил, даже когда тот заглянул прямо в его игольчатые зрачки. Это был важнейший из уроков - урок неотступности внимания...
***
