— Вы их взяли, — сказал Дес. — Парочке удалось ускользнуть под шумок, но Черепаха сделал троих, включая и Баннистера. И еще чемодан, битком набитый чистым героином. Двадцать фунтов. Оказывается, этот склад принадлежал мафии.
— Мафии? — переспросил Тахион.
— Бандитам, — пояснил Дес — Преступникам, доктор Тахион.
— Один из тех, кого взяли на складе, уже начал признаваться, — сказала Ангеллик, — Он подтвердит все: взяточничество, торговлю наркотиками, убийства в «Доме смеха».
— Может быть, у нас в Джокертауне даже появится нормальная полиция, — добавил Дес.
Чувства, которые бушевали в душе Тахиона, далеко не исчерпывались одним облегчением. Ему хотелось поблагодарить их, хотелось расплакаться, но ни слезы, ни слова не шли. У него не было сил, но он был счастлив.
— Я не подвел вас, — выдавил он наконец.
— Нет, — улыбнулась Ангеллик. Она бросила взгляд на Деса. — Ты не мог бы подождать за дверью? — Когда они остались одни, она присела на край кровати. — Я хочу кое-что тебе показать. То, что надо было показать еще давно, — Она поднесла к его лицу золотой медальон, — Открой его.
Сделать это одной рукой было нелегко, но он справился. Внутри оказалась небольшая круглая фотография пожилой женщины в постели. Ее руки и нош были худыми и сморщенными — ссохшиеся прутики, покрытые увядшей кожей в пигментных пятнах, лицо — страшная маска.
— Что с ней произошло? — спросил Тахион, страшась услышать ответ. Еще один джокер, подумал он, еще одна жертва его неудач.
Ангеллик взглянула на старую искалеченную женщину, вздохнула и захлопнула медальон.
— Когда ей было четыре, она играла на улице, и ее переехали. Лошадь наступила ей на лицо, а колесо телеги раздробило позвоночник. Это было в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году. Ее полностью парализовало, но она осталась в живых. Если это, конечно, можно назвать жизнью. Следующие шестьдесят лет эта девочка была прикована к постели; ее кормили, мыли и читали ей; и у нее не было другого общества, кроме монахинь. Иногда ей хотелось лишь умереть. Она мечтала о том, как это — быть красивой, быть любимой и желанной, иметь возможность танцевать, иметь возможность чувствовать. Ох, как ей хотелось чувствовать — Она улыбнулась. — Мне давно следовало поблагодарить тебя, Тахи, но мне очень трудно показывать другим этот снимок. Но я благодарна тебе, а теперь я вдвойне твоя должница. Поэтому тебе никогда не придется платить за выпивку в «Доме смеха». Он посмотрел на нее.
— Мне не нужна выпивка. Больше не нужна. С этим покончено.
И с этим действительно было покончено, Тахион не сомневался в этом. Если она могла жить со своей болью, чем мог он оправдать то, как понапрасну растрачивал свою жизнь и талант?
— Ангеллик, я могу сделать для тебя кое-что получше героина. Я был… я биохимик, а на Такисе есть очень хорошие лекарства, и я мог бы синтезировать их — болеутоляющие, нейроблокаторы. Если бы ты позволила мне провести с тобой кое-какие тесты, возможно, я смог бы сделать что-нибудь специально для твоего метаболизма. Конечно, для этого мне понадобится лаборатория. Чтобы все организовать, уйдет немало денег, но само лекарство можно сделать за сущие копейки.
— У меня есть деньги, — сказала она. — Я продаю «Дом смеха» Десу. Но то, о чем ты говоришь, незаконно.
— К черту их идиотские законы, — огрызнулся Tax. — Если ты никому не расскажешь, то и я не расскажу.
Слова вдруг полились из него, одно за другим, бурным потоком: планы, мечты, надежды — все то, что он потерял и что утопил в коньяке и «Стерно», а Ангеллик только смотрела на него, пораженная, улыбающаяся; и когда действие болеутоляющих, которые ему дали, наконец начало проходить и рука снова запульсировала болью, доктор Тахион вспомнил былые навыки и отпустил боль, — почему-то у него появилось впечатление, будто часть его вины и горя ушли вместе с ней и он снова стал самим собой.
Заголовок гласил: «ЧЕРЕПАХА И ТАХИОН УНИЧТОЖИЛИ ГРУППУ НАРКОТОРГОВЦЕВ». Том вклеивал статью в альбом, когда Джоуи вернулся с пивом.
— Они не написали «Великая и Могучая», — заметил Джоуи, ставя перед Томом бутылку.
— Зато мое имя идет первым, — сказал Том. Он салфеткой стер густой белый клей с пальцев и отодвинул альбом в сторону. Под ним обнаружились схематические чертежи панциря, сделанные его рукой. — Ну, — сказал он, — куда будем ставить проигрыватель, а?
Меня зовут Ксавье Десмонд, и я джокер.
