Теперь этот вопрос приобрел еще большую остроту. Все то время, что мы здесь, Браун воспринимает оказываемый ему прием очень спокойно, почти стоически, но что творится у него внутри?
Перон давно мертв, Эвита тоже мертва, даже от Изабель, третьей сеньоры Перон, остались одни воспоминания, но перонисты до сих пор играют важную роль в политической жизни Аргентины. Они ничего не забыли. Брауна повсюду подкарауливают плакаты с предложением катиться домой. Он — олицетворение гринго (интересно, здесь в ходу это слово?), ненавистного, но облеченного грозной силой американца, который явился в Аргентину без приглашения и ниспроверг суверенное правительство по той лишь причине, что ему пришлась не по душе его политика. Соединенные Штаты поступают подобным образом столько, сколько существует Латинская Америка, и я не сомневаюсь, что такое же негодование зреет и во многих других местах. Однако Соединенные Штаты и даже наводящие ужас «секретные тузы» ЦРУ — абстрактные понятия, безликие и не имеющие никакого зримого воплощения, тогда как Золотой Мальчик — вот он, собственной персоной, так близко от тебя.
Кто-то из персонала гостиницы проболтался о том, в каких номерах нас разместили, и едва стоило Джеку в первый же день выйти на балкон, как его закидали навозом и гнилыми фруктами. После этого он не переступал порог своего номера кроме как для посещения официальных мероприятий, но даже там его подстерегали неприятности. Вчера вечером, когда мы были на приеме в Каса Росада — президентском дворце, — жена одного профсоюзного лидера, молоденькая красавица со смуглым личиком, обрамленным каскадами блестящих черных волос, с милой улыбкой подошла к нему и плюнула ему в лицо. Поднялся переполох, и сенаторы Хартманн и Лайонс подали что-то вроде протеста, насколько я понял. Сам Браун вел себя поразительно сдержанно, почти галантно. После приема Проныра прямо-таки взял его за горло: он собирался телеграфом отправить в свой журнал заметку об этом происшествии и непременно желал получить комментарий пострадавшего. В конце концов Браун удовлетворил его любопытство.
— Я совершил немало поступков, которыми не стоит гордиться, — сказал он, — но свержение Перона к ним не относится.
— Да-да, конечно, — услышал я слова Проныры. — Но что вы почувствовали, когда она на вас плюнула? На лице у Джека отразилась досада.
— Я не бью женщин, — только и ответил он. Потом отошел и уселся в уголке. Дауне повернулся ко мне.
— «Я не бью женщин», — передразнил он, подражая голосу Золотого Мальчика, — Ну и размазня!
Мир всегда готов увидеть трусость в любых поступках и словах Джека Брауна, но я подозреваю, что все обстоит куда сложнее. Учитывая его юношеский облик, порой нелегко бывает вспомнить, сколько Золотому Мальчику лет на самом деле — а ведь пора его формирования как личности пришлась на Великую депрессию и Вторую мировую войну, и вырос он, слушая «Блу нетворк»[17], а не пялясь на звезд МТV. Ничего удивительного, что кое-какие его убеждения кажутся вызывающе старомодными.
Во многих отношениях Туз-Иуда производит впечатление почти слабоумного, человека, не слишком уверенно ориентирующегося в мире, который стал чересчур сложным для него. Мне кажется, что прием, который ему оказали аргентинцы, обескураживает его куда больше, чем он хочет показать. Браун — последнее напоминание об утраченной мечте, которая на краткий миг расцвела на пожарище Второй мировой и погибла в Корее, на заседаниях Комитета по расследованию антиамериканской деятельности и во время холодной войны. Они считали, что впятером могут изменить весь мир — Арчибальд Холмс и его «Четыре туза». Они не испытывали сомнений — как и их страна. Силу, которую даровал им вирус дикой карты, следовало использовать, а они были неколебимо уверены в своей способности определить, кто плохой, а кто хороший. Их личные демократические идеалы и кристальная чистота их намерений — все, чем их можно оправдать. Для горстки самых первых тузов то был, наверное, золотой век, и вполне естественно, что в его центре оказался золотой мальчик.
Но всякий золотой век неизбежно сменяется веком упадка, это давно известно любому историку и постепенно становится очевидным каждому из нас.
Браун и его коллеги могли делать то, чего до них не мог никто, — они летали, поднимали танки и поглощали человеческие сознания и воспоминания, поэтому и поверили в иллюзию, будто им под силу произвести настоящие изменения в мировом масштабе, а когда эта иллюзия развеялась, им пришлось падать с очень большой высоты. С тех пор ни один другой туз не осмелился вознестись в своих мечтах столь высоко.
Несмотря на все, что им пришлось пережить: тюремное заключение, безумие, опалу и даже смерть, — у «Четырех тузов» имелись успехи, которые до сих пор не померкли, и Аргентина была, пожалуй, самым громким из них. Каким же горьким, должно быть, стало возвращение сюда для Джека Брауна!
