Когда за окном рассвело, Романов сдернул шторы с окон, завернулся в них и устроился на полу. На столе, бормоча извинения Родиону Федоровичу, стеная и хныкая, укладывался Беган-Богацкий.
Проваливаясь в бархатный сон, Романов увидел Беган-Богацкого в парадном кимоно, танцующим на фоне рассветного зарева над городом.
Романов просыпался, выбираясь из полузабытья, как ладонь из тесного и бесконечного рукава пальто. Сквозь толщу сна он слышал какие-то звуки, пытался объяснить их себе, цеплялся за них и вытягивал себя на поверхность. Затем он вспомнил, почему лежит на деревянных досках пола, и отчего его рот словно забит острой горячей ватой. Он прислонился к стене, и в глазах засновали черные точки. Ноги затекли, Романов вытянул их и пошевелил далекими, чужими пальцами; было зябко, и он потянул к себе смятый комок пиджака, который служил ему подушкой. Старика нигде не было видно, как, впрочем, и улик их вчерашнего празднования: ни столика, ни графина, ни пустых бутылок, ни даже пятен на потолке от этого чудовищного пойла. Или от шампанского? Нет, категорически нельзя сходиться с незнакомыми напитками так близко и без рекомендаций. Романов поднялся с пола и застонал от боли в спине. Ничто на полу не проходит бесследно, криво усмехнулся он. Армия победителей оказалась разбита — такого странного сочетания ощущений он никогда не испытывал. Где-то внутри, на дне, он был счастлив и, наконец, спокоен, но на поверхности его бушевал шторм, все тело с размаху билось о борта, голова кружилась и, признаться, основательно тошнило. Шатаясь, он добрался до стола, где обнаружил прозрачный кувшин с чем-то красным, хрустальный бокал на подносе и голубоватую картонную карточку, исписанную почерком старика. Не церемонясь с бокалом, Романов схватил кувшин и, забыв собственное предупреждение о незнакомых напитках, сделал несколько глотков. В кувшине оказалась кисловатая прохладная жидкость, похожая на морс, и Романов жадно допил ее до конца. Он поднес к глазам карточку и, с усилием фокусируясь на мелких буквах, прочел:
Романов ощутил, как к тошноте и стальному пруту в позвоночнике добавляется липкая испарина. Какой еще вокзал, с раздражением спросил у карточки Романов и начал рыться в карманах пиджака, надеясь найти ответ там. Дико захотелось курить. Всплыли воспоминания. Третий уже брудершафт, и он трясет старика за плечо, уговаривая уехать: «Пора, выбираться из этой дыры, вам нужен отпуск. И мне… нужен отпуск. Всех отпустить!» Кажется, он обещал ему место на кафедре… или это было во сне? Романов загромыхал ящиками стола в поисках сигарет и в самом нижнем отыскал помятую пачку древнего «Пегаса». Интересно ты придумал, приятель, сказал он сам себе — вокзал. А барахло? Креслице твое в вагончик не влезет, и книжечки ты не упрешь… Черт, где же зажигалка… Или он думал, что вернется в город позже — проведает пацанов и сразу вернется, столько здесь еще дел. Хотя бы спички, дайте же огня, звери…
Простонав, Романов шагнул к окну и охнул. Город был затянут черным дымом, кое-где мелькало рыжее пламя, по площади метались люди, слышались далекие завывания сирены. Все звуки, которые он не мог себе объяснить сквозь сон, теперь материализовались наяву. Он дернул створку окна, и тут же запах гари и шум, значительно прибавив громкости, бросились ему в лицо. Город был как на ладони, и масштаб бедствий напоминал эпические полотна о войне 1812 года. Наверное, только отсюда такое и увидишь, как-никак самое высокое здание в городе. Романов обмер с прилипшей к губе сигаретой: он наблюдает, как горит город, с пожарной каланчи.
Сердце норовило выпрыгнуть через уши, он слышал каждый его удар. Чертов старик со своим лекарством! Романов бросился к люку, дернул изо всех сил, дверца легко поддалась, и он отлетел к стене. Больно ударившись затылком о раму картины и обернувшись, он встретился взглядом с толстым усатым пожарником в блестящей каске. Тот тревожно смотрел на него с холста: «Не уберег, братец, не уберег!»
Прогрохотав по ступеням лестницы, Романов миновал пустой прохладный зал музея и толкнул плечом дверь. С обратной стороны вскрикнули. За дверью стояла кудрявая пухленькая девушка в милицейской форме. Она потирала плечо и обиженно смотрела на Романова.
— Сержант Волкова. Ваши документы, — строго проговорила девушка.
— Какие еще документы? Доложите, что тут… — Романов оглянулся по сторонам. Раздавались крики, детский плач, тут и там высились груды сваленных вещей. Тюки тряпок, почему-то телевизоры, лыжные палки и коляски. Вдалеке мерцал бок грузовичка полевой кухни. Мимо со скрежетом пронеслась «Газель».
