Романов не мог ни разжать зубы, чтобы произнести хоть слово, ни двинуться с места. Отец сидел, широко расставив босые синеватые ступни и опустив руки на колени, как татарский хан. Одетый в белую рубашку и брюки цвета запыленной тыквы, он продолжал посмеиваться и в упор смотреть на Романова. Пальцы его ног неприятно шевелились.
Подступила тошнота, Романов понял, что сейчас потеряет сознание.
Сидящий напротив был совершенно чужим человеком, в точности повторявшим черты отца. Как в детском кошмаре, Романову захотелось закричать и проснуться. Но он только отхлебнул воды из графина и присел на ближайший стул. Его настоящий отец всегда был по-военному собран, сдержан, смеялся глухо, и смех его был похож скорее на тяжелый вздох. Романов не видел его лет двадцать, но даже в последнюю их встречу выглядел он гораздо старше, чем незнакомец, смотревший сейчас на него в упор. Четкость мысли и спокойствие уходили из Романова, как вода из наполненной ванны исчезает в водостоке.
— Хороший кабинет, — огляделся отец. — Только маловат! — усмехнулся он. — Самый большой тебе выбирали, а ты всю библиотеку Ивана Грозного сюда припер, — отец встал и, засунув руки в карманы брюк, покачался на носках, а затем подошел к окну. — Обзор — что надо, все владения как на ладони. Царские, стало быть, палаты. Отсюда руководить полагается, старик, а ты все за свое, за старое. За пыльную работу! — отец опять усмехнулся, стукнул ладонью по одной из коробок и смахнул с плеча воображаемую соринку.
— Да ты не тушуйся, Митя, тут, за этой макулатурой, должен быть коньячок, — в два быстрых шага он оказался у потайного бара, открыл его, ловко выудил пузатую бутылку и по-хозяйски разлил коньяк по рюмкам. На полировке стола для заседаний, не расплываясь, застыли круглые капли.
Романов молча подошел, залпом выпил, не ощущая вкуса. Отец никогда не называл его «старик» или «Митя», а всегда обращался к нему только «Дима», слегка подпрыгивая на звуке «м», что Романова раздражало. Он, наконец, осмелился поднять на посетителя глаза.
— Кто вы такой? — спросил он, глядя ему в лицо.
— Отэц! — тот вскинул руку с торчащим указательным пальцем, другой схватил рюмку и выпил.
Романов подумал, что хорошо бы сейчас врезать ему по морде и сразу в живот, как учил Макс. Но волна забытого детского страха перед этим сухим невысоким человеком накрыла его, оглушив. Собеседник примирительно выставил ладони вперед:
— Ну ладно-ладно, Сергей Альбертович здесь ни при чем. Это самая удобная форма для диалога с вами. Видите, вот уже и разговор завязался, — он перестал улыбаться, быстро пересек комнату и уселся в кресло за романовским столом, кивнув ему на место посетителя. — А то вытолкали бы, как иных прочих, с этим у вас теперь просто. Но время дорого, начнем, на подобные визиты у меня только тридцать минут.
Романов остался стоять на своем месте и негромко повторил:
— Кто вы такой?
Сидевший за столом, не слушая, продолжал.
— Кстати, вы могли бы и оценить мои усилия, ведь очень трудно воссоздавать облик. Ювелирная работа! Вот вы же подробностей не помните. Лицо, фигуру туда-сюда, но облачение, костюм, так сказать? Приходится изворачиваться. Скажем, вот ваша фотография в бумажнике. Она, во-первых, черно-белая… И откуда мне знать, какого цвета были эти брюки? А рубашка, вы в курсе тогдашних мод? А во-вторых, я не могу себе позволить выдумывать невесть что, — он встал из-за стола и показал на свои босые ноги. — Какую обувь тогда носили? Сандалии, может быть?
Романов вспомнил тот снимок, который носил в бумажнике — отец с матерью, снятые крупным планом, сидят на лавочке в парке. Коньяк наконец подействовал, оцепенение отпустило.
— Кто вы, к черту, такой? — его голос зазвучал ровнее.
Отец картинно поклонился:
— Я, Дмитрий Сергеевич, очень важная персона, я то, ради чего вы здесь. Я — душа этого города.
Романов молча слушал отзвук сказанных слов.
— Можно сказать, сущность, — отец вздохнул и подпер щеку ладонью. — Каждый раз нечеловечески трудно объяснять. Очень нервная работа. Приходишь, например, не травмируя, какой-нибудь посторонней продавщицей — не верят! Кста-а-а-ати, — неприятно протянул он. — Пробовал я с вами Мерилин, например, Монро. Но она вас так, я припоминаю, не шокировала. При том, что она, не обидь бог ее душу, давно того, а? Я вам, между прочим, жизнь спас, чтоб вы знали, — ворчливо проговорил он и ткнул в Романова пальцем. — Папаша-то ваш, здоровья ему крепкого, пока среди живых. А вы нервничаете.
Романов вдруг подумал, что вся эта история с мэрством его изрядно сбила с толку. Он совершенно расслабился и забыл, что, по сути, вышел на поле боя, где каждый шорох — знак опасности. И вот он, замечавший раньше каждый случайный взгляд, пропустил водородную бомбу.
— Вы, Митя, буду к вам обращаться по-свойски, не хотите закурить? То есть вы, конечно, не хотите, вы собирались бросить, и я вам охотно помог. Но вдруг сейчас вам это необходимо? — заговорщицки наклонившись к Романову, проговорил отец.
— Что значит «помогли»? — мрачно спросил Романов и тут же ощутил дикое желание закурить.
