Пятидесятилетняя француженка Зоэ Розио случайно знакомится на вечеринке со своим двоюродным братом-англичанином, о существовании которого она до сих пор даже не подозревала. Оказывается, в жизни ее дяди Робера была тайна, известная лишь матери Зоэ, престарелой мадам Дюваль…История Великой французской революции, рассказанная через историю простой французской семьи.
Перевод В.Салье
Однажды в июне 1844 года мадам Софи Дюваль, урожденная Бюссон, старая дама восьмидесяти лет от роду, которая приходилась матерью мэру Вибрейе, небольшого городка в департаменте Сарт, поднялась с кресла в гостиной своего дома в Ге-де-Лоне, выбрала из стойки в холле свою дюбимую трость, позвала собаку и направилась, как обычно по вторникам в это время дня, по короткой подъездной аллее к воротам.
Она шла бодро, быстрым шагом человека, не подверженного – или не желавшего поддаваться – обычным слабостям преклонного возраста; ее живые синие глаза – заметная черта ее в общем ничем не примечательного лица внимательно смотрели по сторонам, то вправо, то влево; она отметила, что нынче утром не разровняли гравий на аллее, бросила взгляд на не подвязанную должным образом лилию, увидела неаккуратно подстриженный бордюр клумбы.
Все эти огрехи буду в свое время исправлены, об этом позаботится ее сын, или она сама; ибо, несмотря на то, что Пьер-Франсуа исполнял должность мэра Вибрейе вот уже четырнадцать лет, и возраст его приближался к пятидесяти годам, он, тем не менее, прекрасно знал, что дом и все имение Ге-де-Лоне являются собственностью его матери, и что во всех делах, касающихся ухода за домом и его содержания, окончательное слово принадлежит именно ей. Это имение, которое мадам Дюваль и ее муж в свое время, на рубеже двух веков, приобрели с тем, чтобы поселиться там, когда они удалятся от дел, было невелико, всего несколько акров земли и небольшой дом; но это была их собственность, они его купили, заплатили за него деньги, что дало им право на статус землевладельцев, приравняв их, к великой их гордости, к "бывшим", к владетельным сеньорам, которые кичились тем, что распоряжаются землей по праву рождения.
Мадам Дюваль поправила вдовий чепчик, покрывающий пышные седые волосы, собранные в высокую прическу. Она еще не успела дойти до конца подъездной аллеи, как услышала давно ожидаемые звуки: звякнула открывшаяся калитка, потом она закрылась, и вот садовник – ему еще предстояло получить выговор, который был в одно и то же время грумом, посыльным и вообще выполнял все необходимые работы по дому, шел ей навстречу, держа в руках почту, принесенную из Вибрейе.
Почту обычно приносил ее сын мэр вечером, возвращаясь домой; но раз в неделю, каждый вторник, приходило особое письмо из Парижа, письмо от ее замужней дочери мадам Розио, и поскольку в жизни старой дамы это было самое драгоценное событие за всю неделю, она не могла дотерпеть до вечера. И вот уже несколько месяцев, с тех пор как супруги Розио переселились из Мамера в Париж, садовник по особому распоряжению мадам отправлялся за несколько километров в Вибрейе, спрашивал на почте письма, адресованные в Ге-де-Лоне, приносил их и отдавал ей в собственные руки, что он и проделал сейчас. Сняв шляпу, он вручил ей ожидаемое письмо, сопровождая это привычным замечанием:
– Мадам может быть довольна.
– Благодарю, Жозеф, – ответила она. – Ты знаешь дорогу на кухню, пойди посмотри, не осталось ли там для тебя кофе. – Можно было подумать, что человеку, проработавшему в Ге-де-Лоне добрых тридцать лет, надо напоминать о том, где находится кухня. Она подождала, пока садовник скроется из глаз, и только тогда пошла следом за ним, так как это тоже было частью ритуала: дождаться, пока слуга отойдет на почтительное расстояние, и только тогда мерным шагом, в сопровождении собаки, направиться вслед за ним, держа в руках нераспечатанное письмо; подняться по ступенькам, войти в дом, затем в гостиную, снова сесть в кресло у окна и предаться, наконец, долгожданному удовольствию: прочесть письмо от дочери.
Мать и дочь были связаны между собой крепкими узами, так же как некогда, много лет тому назад, Софи Дюваль была связана со своей матерью Магдаленой. У сыновей, даже если живешь с ними под одной крышей, свои заботы, свои дела, жена, политические интересы, а вот дочь, даже если у нее есть муж, как, например, у Зоэ – кстати сказать, довольно способный доктор всегда остается частью матери, она всегда ее дитя, ее поверенный, с ней можно разделить радость и горе, она хранит семейные словечки, давно забытые сыновьями. Горести дочери были отлично известны – если не сейчас, то в прошлом – самой матери: мадам Дюваль были знакомы и размолвки с мужем, которые порой встречаются в семейной жизни, и всевозможные хозяйственные затруднения, высокие цены на рынке, внезапные болезни, необходимость рассчитать прислугу – словом, все те разнообразные обстоятельства, из которых состоит жизнь женщины.
