– Ты очень хороший человек. И ты мне очень нравишься. Но… понимаешь, я сейчас… не могу. Я вижу, что ты чувствуешь, Олег. Это для меня не секрет. И мне очень, очень не по себе от того, что я пока не могу чувствовать того же к тебе. И более того, ты же знаешь… Я понятия не имею, смогу ли вообще когда-либо дать тебе то, что ты хочешь. Я очень ценю твое ко мне отношение, и мне было бы очень больно потерять эту нашу тонкую связь. Но все, что я тебе могу сейчас предложить – это моя дружба. Это все, чем я могу отблагодарить тебя за твою… твои чувства.
Она прерывисто вздохнула и отвернула голову.
– Это все так сложно… особенно сейчас, ты же понимаешь… Столько всего сплелось в один клубок, что никак не расплести.
Я поднял наконец глаза. Ее глаза блестели, и в их влажной белизне отражались облака.
– Мы всю жизнь свою запутывали этот клубок. Так, что теперь хотели бы расплести, да уже поздно. Я понимаю тебя. И, знаешь… еще в Москве я решил, что для меня просто быть с тобой, наслаждаться каждой минутой, проведенной вместе – уже счастье. Где бы мы ни были. Я не знаю, как так случилось, что я влюбился в тебя практически с первого взгляда, не знаю, куда все это приведет и зачем все это нужно, но единственное, что я хочу тебе сказать – это спасибо за то, что ты есть, что ты со мной. Мне больше ничего не надо. Это не просто слова…
– Я знаю.
– И… будь что будет. Я хочу просто продолжать жить. Вдыхать полной грудью каждую минуту этой жизни. Вот и все.
Мы стояли и смотрели друг другу в глаза, держась за руки, и слезы текли по нашим щекам, размывая остатки недомолвок и недопониманий, растворяя Стену между нами, казавшуюся когда-то непреодолимой.
Марина умерла через месяц после того нашего разговора.
Тихо скончалась во сне. Ее побелевшее лицо выражало лишь абсолютное спокойствие.
В тот момент мы были на Самуи. Через два дня собирались лететь в Бангкок, а оттуда – на север страны. Билеты пришлось сдать.
Я нашел ее на кровати в ее бунгало. Мы все так же жили отдельно, и я почувствовал неладное, только когда она не вышла на завтрак. Я подождал до десяти часов, позвонил несколько раз на мобильный – он не отвечал, потом тихо постучал в ее дверь. Потом постучал еще и еще. Еще и еще. Потом выбил плечом дверь. Дверь поддалась с первого удара, словно только этого и ждала.
Ее побелевшее лицо выражало лишь абсолютное спокойствие.
Абсолютное спокойствие…
Полицейские проводили какие-то формальное расследование, но я плохо это помню. Я вообще почти не помню последующие дни. Словно бы их стерла из памяти чья-то заботливая рука, как вытирают пыль с антикварной мебели. Только отвратительно-горькое послевкусие осталось где-то на задворках подсознания. Как от кофе, в который добавили слишком много плохого коньяка.
Я помню, что приезжали ее родители. Они дали согласие на кремацию. Потом они, видимо, уехали, а я остался. Потому что я помню себя все еще на Самуи, но их уже нет. Осколки воспоминаний никак не удается собрать в единую мозаику. Да и нет никакого желания.
Потом я все-таки уехал на север. Долго жил в деревне неподалеку от городка Чианг-Рай. Еще один рай…
Каждое утро я добирался на автобусе до одной из окружающих местность гор, поднимался на нее, находил открытую площадку и ждал заката. Потом с фонариком спускался вниз, садился на автобус или ловил попутку, и вновь возвращался в гостиницу. Иногда ночевал прямо на горе, завернувшись в спальный мешок. Почти ни с кем не разговаривал. Туристы, заезжавшие сюда на экскурсии – в основном европейцы – время от времени пытались завязать знакомство, но я делал вид, что не понимаю по-английски. Ни по-английски, ни по-французски, ни по-немецки.
Наблюдая за тем, как плавно солнце приближается к горизонту, я пытался думать. Но мысли убегали от меня, и в результате я раз за разом обнаруживал, что вместо размышлений прокручиваю вновь и вновь старые пленки воспоминаний. Те немногие моменты, когда я держал ее за руку. Когда смотрел ей в глаза. То странное чувство, как будто обычный мир вдруг перестает ощущаться, и все, что чувствуется – это легкое покалывание под кожей от ее взгляда. Вспоминал, как мы вместе молчали, глядя на безмолвную луну, как шли через джунгли – я впереди, она сзади – чтобы найти запрятанный природой от людских глаз чудесный водопад. Вспоминал звук ее смеха, и он чудился мне в чирикании птиц и шуме реки у подножия горы.
Эти цветные, полные жизни и радости картинки много дней казались мне более реальными, чем мир вокруг, и я старался восстановить их во всей полноте, во всех красках и чувствах, заучить их наизусть и сохранить в памяти навсегда. Солнце понемногу выжигало их, заставляя блекнуть под своими палящими лучами, но я снова и снова восстанавливал перед своим внутренним взглядом их первоначальные черты.
Только через две недели я смог начать думать.
Что и говорить, мысли мои были невеселыми.
