– А ты, я смотрю, до сих пор не удосужилась обратиться за положенной компенсацией, – говорит он.
Он говорит осторожно: ей заметно, что, прежде чем что-то сказать, он мысленно взвешивает слова.
– Ты ведь не молодеешь, мама. Все эти лестницы, вся эта работа внаклонку в огороде, да по многу часов подряд… Жизнь здесь трудна. Холод, ветер. Ни у кого нет центрального отопления. Ни у кого нет даже телефона.
По реке начинает шуршать мелкий дождик, мать прислушивается. Через несколько секунд дождь наползает и на них, забрызгивает сыну очки.
– Предлагают же: денежная компенсация или должность на госслужбе. Плюс будешь жить ближе к сыну. Не такие уж плохие возможности. Людям каждый день приходится уезжать из этих мест ради меньшего.
В теснине реки между скалами звук дождя усилен многократным эхом, ветер залетает в пещеры и снова из них выпрыгивает, крутясь. Крошечный оранжевый огонек сигареты пролетает по дуге над рекой и исчезает. Тут голос подает мать:
– А третий вариант какой-нибудь есть?
– Третьего варианта нет, – вздыхает Ли Цин.
В полумиле от них перед зданием правления в темноте стоит Учитель Ке. У него в руках банка, в банке свечка; пламя свечи мечется взад-вперед. Налетающий ветер треплет пластиковое пончо, наброшенное на его плечи; пластик раздувается под дождем, машет за его спиной, как призрачные крылья.
Работы становится мало. Ест она в одиночестве. Ночами ощущение пустоты без Ли Цина усиливается; она вешает его пион вверх ногами на дверь, и он роняет лепестки к порогу по одному. С дуба, что растет за ее домом, падают последние желуди; она слушает, как, прошуршав по листьям, увесистый желудь – это огромное семя – глухо бьет в крышу, а потом по ней катится.
Получила письмо:
Мама, мне жаль, что у нас так и не вышло поговорить. Вообще-то, мне много чего жаль. Но сейчас надо начать подыскивать тебе квартиру. Чтобы не слишком далеко от меня и обязательно с лифтом. Тут полно всяких вещей, которые сделают твою жизнь полегче. Я всего лишь хочу сказать, что не обязательно всю жизнь хранить верность какому-то одному определенному месту.
Ты меня очень обяжешь, если пришлешь заявку на переселение. Мама, пожалуйста! 31 июля уже не за горами. А списки ожидающих становятся все длиннее.
Регистрация сделок купли-продажи земли прекращается. Регистрация браков (как и сами предложения руки и сердца) тоже. Каждый вечер у причала с лязгом падает якорь очередной баржи, и очередная семья грузит на нее свои пожитки – голых пупсов и остовы кроватей, вертлявых маленьких собачек и фотографии давно покинувших дом сыновей в военной форме.
Жена деревенского старосты заходит в хранилище семян, заглядывает в дюжину конвертов. Все лето ее садик за домом правления просто ломился от астр – лиловых, пурпурных, белых… Она и теперь уходит с пятьюдесятью семенами.
– Говорят, у нас будет балкон, – объясняет это она, но ее глаза полны вопросов.
Кажется, почти ничего нет такого, что нельзя было бы увезти с собой, – вплоть до крыш, ящиков, войлочных покрытий, оконных карнизов. Один сосед проводит на крыше целые дни: выдергивает гвозди, которыми прибита дранка; другой на улице усердно выкорчевывает тротуарные плиты. Жена рыбака выкапывает из земли кости трех поколений домашних кошек и заворачивает их в старый фартук.
Но кое-что, конечно, оставляют: треснутые коробки из-под косметических наборов и стреляные кассеты от фейерверков, исписанные тетради с оценками по арифметике и места на каминной доске, где нет пыли, – круги от статуэток, например. Зайдя в дом, где располагался ресторанчик, она находит там лишь осколки аквариума; зайдя в бывший Дом быта, находит три синих чулка и верхнюю половину женского манекена.
За весь тот месяц хранительница семян ни разу не встретилась с Учителем Ке. И уже начинает ловить себя на том, что ищет его. Ноги сами несут ее к маленькой, покосившейся хижине учителя, но дверь у него закрыта, и понять, есть ли кто внутри, ей не удается.
Может, он уже уехал. Письма Ли Цина лежат на ее столе, маленькие и белые.
