Иногда вечерами, сидя в одиночестве среди теряющихся в полутьме мешочков и горшков с семенами, – а их у нее не меньше тысячи, – она чувствует легкую дурноту, какая бывает при потере равновесия; как будто ее сын тянет за дальний конец невидимого огромного каната, который на этом конце распущен, и каждая из тысяч и тысяч его прядей прицеплена к ее телу.
Вот Парк Героев, сплошь деревья гинкго, стоят в темноте колоннами и шеренгами. Вот старинные львы, чьи спины за пять столетий отполированы ползающими по ним детьми. Когда-то мать говорила ей, будто каждое полнолуние львы оживают и бродят по деревне, заглядывают в окна, обнюхивают деревья.
По улицам ползет туман, лунный свет делает его похожим на молоко. Но перед первым проблеском рассвета львы всегда возвращаются к своим постаментам, ложатся, скрестив лапы, и снова становятся каменными. Пойми: того, чего ты не можешь видеть, не обязательно не бывает. Она сворачивает в узкий проулок, где по обеим сторонам обветшалые стены. Лачуга учителя едва проступает тенью. Дверь открыта.
–
Мимо нее прошмыгивает кот. Она одолевает одну ступеньку, потом другую. Дверной проем – сплошная чернота. Скрип дерева.
– Учитель Ке!
Внутри множество стопок исписанной бумаги и печь, сделанная из половины железной бочки, закопченная и холодная. Пустая койка заправлена одеялом.
Туман висит клубами. Снизу, с реки, доносится гудок парома, паром мычит, как бык, какой-нибудь огромный, доисторический. Вся дрожа, женщина поспешно уходит прочь.
С утра становится холоднее, за проволочным сетчатым забором ее куриного вольера соседские мальчишки играют льдинами, складывают их штабелем и шепчутся.
Она садится, опираясь спиной на сетку. И долго так сидит, покуда сад обрастает бородами теней, а сумерки роют в небе канавы и ямы.
В дымке проносятся мимо белые утесы. За пятнадцать минут мимо хранительницы семян пробегают все те места, где она хотя и бывала, но от силы разве что раз пять в жизни. Теснина расступается и отходит назад, глазу открываются поля зимнего картофеля и горчичных клубней{83}; а вот и желтое жнивье рисовых полей.
Весь день судно пробивается сквозь теснины, и весь день река наращивает силу, вбирая в себя притоки: шириной она уже метров пятьдесят, но вот ее опять сжимает в очередной теснине, она вздувается, покрывшись пеной. Стоя на палубе, силу реки чувствуешь прямо ногами. А перед глазами так и стоит пустая кровать учителя, застит собой вид на очередную прибрежную деревню; виде́ния не рассеивает даже отражение солнца, которое ненадолго выглянуло из-за тучи; расколотое на множество бликов, оно мрачно и обличительно бьет в глаза.
Она все не уходит с палубы. Рядом обедает семья, едят рис. Дневной свет резко сменяется сумраком, пассажиры один за другим спускаются вниз поспать. За ночь мимо проплывает не меньше десятка деревень с заведениями, где играют в карты, с простенькими ночлежными домами, рыбачьими лодками, с фонарями, что качаются над пристанью, как заблудившиеся в небе звезды. Она думает: стало быть, вдвоем вы уплыли по реке вверх, и лишь один вернулся. Она думает: еще полгода, и все это уйдет под воду.
Летящий черный фасад, одетый в стекло; экзоскелет проступает балконами. Квартира сына на сорок восьмом этаже. Кухня постепенно наливается светом. Ли Цин разогревает в микроволновке клецки; разливает чай по кружкам с эмблемами и лозунгами, прославляющими технический прогресс.
– Ешь, – говорит он. – Халат мой надень.
Из окна должен быть виден восход солнца, но он как-то теряется за беспорядочным переплетением крыш и антенн.
Какой матрас-то у него маленький, жесткий! Едва дыша, она слушает одновременно и приглушенный шум транспорта, и сына, который, расхаживая по комнате, надевает костюм, завязывает галстук. Ей кажется, что она все еще плывет по реке, кровать качается туда-сюда, а течение влечет все дальше.
– Ты отдыхай, – говорит Ли Цин, и его лицо над ней склоняется подобно луне. – Это хорошо, ты правильно сделала, что приехала.
Просыпается вечером. По потолку ползет какой-то жук, переваливая через завитки лепнины. По стене стекает вода: сосед сверху спустил воду в туалете или раковина у него на кухне потекла.
Мать сидит за столом и ждет сына. Сон не торопится с ней расстаться. Тяжелые и толстые шторы задернуты.
Он приходит домой чуть раньше восьми. Бросает пиджак на кушетку.
