Напоминание ни с того, ни с сего о Тине вывело меня из себя. Я же мог писать ей такие... ммм... такие письма!
- Извини, - произносит Лена, виновато улыбаясь, - я не хотела... У тебя снова глаза...
- Побелели?
- Нет, как у Иисуса - позеленели...
- Извини, - произношу я, - я погорячился.
- Слушай, - говорит Лена, - выбрось ты эту Тину из головы! Делов-то...
Легко сказать!
И ещё мне нравилось её ревновать! Тину!
Но кого я ревную - пустоту?
Пустоту?!
Пусть!
Выбросить Тину из головы?! Во Ленка даёт-то!
Я мог бы писать ей такие письма!
И ведь это не сон. Проснуться и сказать ей «Здравствуй, Тинка!» нельзя.
- Юсь, ты успеваешь? - спросил я.
- Всегда!
Между тем и Ленин, и Папа уже требовали к себе нашего внимания.
- Ты не хочешь помассировать мне спинку? - спрашивает Юля.
- Спинку?..
- Угу... У тебя это здорово получается...
Спинку? Спинку! Да я хоть... Хо! Ты ещё спрашиваешь...
- Раздевайся, - говорю я.
- Сам, - говорит Юля, - помоги мне...
- Ложись, - говорю я, - руки вдоль туловища, голову - набок...
- У меня нет туловища, - говорит Юля, - ты - не видишь!
Я вижу - нет! Божий дар!.. Ангел...
И вот я уже массирую... Легкими летающими движениями своих шёлковых ладоней снизу вверх, нежно-ласково вдоль позвоночника... и по ниточке ёе шёлковых позвонков... её шея, её плечи... ангельские крылышки-лопатки и рёбрышки... Слюнки катятся... Её поясница, требующая усиленной ласки, её...
Чтобы не раствориться в процедуре и не потерять под ногами землю, я заставляю себя слушать Юлино полусонное бормотание:
- ...и я в состоянии творческого вожделения...
Ясное дело...
- ... ищу мысль... идею, прекрасную как... утренняя звезда...
Юлины мысли меня всегда восхищали, а их поиск - приводил в трепет! Юлька в поиске - это чудо неземной красоты!
- ...как исчезающая росинка...
Я чувствую, как и я наполняюсь её росой.
- ... ловлю... ловлю... в предвкушении божественного экстаза красоты...
В предвкушении экстаза неземной красоты я едва держусь на ногах.
- ...и у меня очень волнительное состояние...
Надо признать, надо признать... Ещё бы!
- ...как будто я иду на свидание с абсолютной красотой, от которой при первом взгляде можно умереть...
Я закрываю глаза, чтобы не умереть.
- ...при первом звуке голоса... умереть дважды...
Я прислушиваюсь: лишь немые звуки восторга рассыпаны по всему моему телу. Чтобы не умереть дважды, я не нарушаю этой грохочущей своей тишины.
- ...а при прикосновении - умереть тысячу раз... тысячу раз...
Все сто тысяч раз!..
Я точно знаю, что очень крепко умер, умер так, что...
И всё-таки я ещё слышу:
- ...вот я... трепещу...
Вот и меня трясёт...
А моя Юленька спит, уже спит... Как сурок, как сурок... Посапывая... Как дитя, как дитя... И мне ничего не остаётся как прикрыть это славное, нежное, лёгкое, как чаячий пух, любимое тельце...
Лебединый пух...
Тополиный...
Йййуууссссь...
Знаю - дурею...
Так при чём тут Тина?
Много позже, когда уже была разгадана тайна Тининого письма и мир познал и признал её сакральный смысл, я не смог простить себе...
Впрочем, что уж теперь?
Мог бы, мог бы... писать ей такие письма!..
... ага... вот «Мосток»... и вон там, за теми перильцами - тень... только тень... Тины тень... Тинотень... Надо было свой «Nikon» развернуть чуть правее и Тинка попалась бы в перекрестие его прицела...
Как в силки...
Фотоохота...
А руки - пусты-то...
Навек?..
«Отчего так ничтожен улов у песочных часов?»
Собственно говоря, я мог бы разделаться со своими преследователями и сам. (Они, как песочные часы, крича своими безвозвратно-безжалостно падающими в смерть песчинками, преследуют меня по всему миру). Я мог бы, не проявляя никаких признаков геройства, просто-напросто затаиться, залечь, так сказать, на дно. И никто бы никогда меня не нашел. Но где взять столько времени, чтобы крабом-отшельником таиться на каком-то там затхлом, пропитанном трусостью дне? И не в этом заключается моя миссия - прятаться от людей. Вот я и рискую. Рискую не только нашей Пирамидой и даже собственной жизнью, я подвергаю риску и жизнь Юлии. Но с самого начала, как только она почуяла угрозу моей жизни и даже поучаствовала, а если быть точным - по сути, спасла мне жизнь (вот уже год прошел с того памятного момента), ей, я уверен, и в голову не могла прийти мысль заняться чем-нибудь другим, скажем, своей экологией, мировым потеплением или таянием льдов в Антарктиде... («Пока Земля ещё вертится...»), своей режиссурой или озоновыми дырами в небе («Пока еще ярок свет...»), или своими мантрами, о чем она с детства мечтала, нет... «Могу ли я восхищаться тайнами звёзд, когда вокруг смерть или рабство?!». Я заметил, что ей даже нравилось жить со мной в постоянной тревоге. Опасности ее не пугали. Когда я однажды спросил, не хотелось бы ей вернуться в Европу, она твердо сказала:
- С какой стати?
Я ждал, что она скажет еще.
- Разве я мешаю тебе? - спросила она.
- Как ты могла такое подумать?
Я был благодарен ей... За что, собственно? За все...
Иной раз я просто теряю терпение: как же так?!
- Что?..
