- И вот твое платье. Со шлейфом!..
Ее слезы таки срываются и падают, падают... На ее джинсы, на мои ладони. Это стоит дорогого.
- Разве вам, сударыня, нужна теперь эта пурга, этот дождь?..
В ответ она не может произнести ни слова, лишь кивает: да, нужны... И потом еще: да! Да!. Да!..
- И пурга, и дождь, - говорит Юлия, - мне нужны, чтобы чувствовать шлейф своего платья... Всегда!..
Великая Женщина!
- Так где ты была?..
Ее глаза просто выпадают из орбит:
- Ты-ы-ы... ревнуешь?..
- С Юлькой понятно, - говорит Лена, - а Тину свою ты ревнуешь?
- К кому?
- Ну, она же не в камере одиночке сидит!
Я не знаю, что ответить. Да, ревную, и мне это нравится! Я думаю вот о чём. Иногда Тина присылает мне свои фотки... То лицо крупным планом (еще ждет подробного описания... как, скажем, Мона Лиза), то вдруг Тина вся в белом-белом, аж до щиколоток, сиреневым вечером на пустынном берегу Атлантики. Океан, как огромный пёс, ластясь у её ног, лижет солёным языком её сладкие ноги, пальчики, пятки, когда едва касаясь воды, она, кажется, бежит по воде, мелькая своими пятками, своими розовыми пятками (да она же совсем ребёнок! - где-то я уже это говорил). Я и сам, как пёс, готов лизать эти пятки своим шершавым языком, который, увы, сух, сух и скуден и скуп... И ко всему ещё и косноязычен, долдоня и долдоня одно только слово - Ти... Ти-и-на... Ти-иии... Как заика!..
А то и в раннем пурпурном рассвете... (вид со спины) руки - божья лоза! - в замке за головой, пальчики с розовыми ноготками сплетены чудным узором (шумерская клинопись, но живая), и эта талия (та ли я?), эта говорящая талия, рассказывающая... призывно манящая и ускользающая... Кажется, ее можно охватить своими ладонями... Взять, как сноп вызревшей, налитой солнцем пшеницы... Или как... Взять... Вдруг бёдра, да... да-да-да... Охватить? Охватить бы! Гармония безукоризненна и безупречна! Тело... Женщина!.. Ум меркнет, да он, собственно, и не при делах тут - безумие абсолютное, умопомрачение полное...
«MI-A-MI» - читаю я на опоясывающем бедра бикини... А слышу: «TET-A-TET». Как призывно звучит! Прикоснись, возьми же!..
А, зараза! Легко сказать - возьми...
Пьяный от предвкушения близости, я, конечно, в абсолютном исступлении, да, в немыслимой прострации сижу с закрытыми теперь глазами, весь в пупырышках... даже на спине... Не пустить бы слюнки...
- Эй, проснись, милый...
Открываю глаза - море солнца!
- Тин, - говорю я, - не слепи, пожалуйста! Глазам больно!
Лена улыбается:
- Здоров ты спать стоя! Конь! Чё орёшь-то во сне? Тина приходила?
- Я орал? Разве?
- И орал, и пахал... Конь! Посмотри на себя в зеркало!
- Что? Зачем?..
Ах, ты, Боже мой!.. Конечно, конечно... Приходила, приходила... Это заметно по оттопыренным брюкам... Ну вот...
- Зачем ты меня разбудила?
- Не хватало, чтобы ты тут мне... Нет, я серьёзно обеспокоена - надо плотно заняться твоим здоровьем.
Это - да, это - надо... Хорошо бы... Но зачем же будить в тот момент, когда... Ах, Лена, Лена... Надо же так...
И вот что ещё!
Я думаю...
И вот что я теперь (раз уж разбудили) думаю об этом: я думаю, что в наше время самых диких и высоких технологий еще не дошло до того, чтобы фотики (пусть это будет какая-то Sony или, скажем, какой-то Philips, да даже сам Nikon или Canon), чтобы эти фотики стали вдруг столь совершенны, чтобы зависать в воздухе, как жаворонки, лишь только для того, чтобы выбрать правильный ракурс и увековечить Тину мою... Пусть и со спины! Кто-то же их держит в руках, выискивает в глазок это тело, эти руки, эту талию, и конечно же, эту рыжую львиную гриву, что упала до пояса, до тех самых бедер, что...
Кто-то же...
Кто?!
Или все-таки фотики стали воздушными? Как пух одуванчика?
Мне хочется крикнуть: Grrrraсio, graсio!.. (Изящность, - лат.).
И попросить Тину развернуться на все сто восемьдесят градусов. Не меняя позы, не расплетая пальчиков. Мне кажется, она способна очаровать даже рыбок в аквариуме!
Но вдруг слышу: поздно...
И тут я опоздал...
А ведь кто-то же делает эти снимки! Кто этот счастливчик, делящий с Тиной не только пустынное побережье Атлантики, но и, наверное, ужин, и... постель?
Эти рыжие сны Тины Ш для меня как... как горсть пшена... курам на смех. Бред какой-то! Эти расхристанные мысли скоро сведут меня с ума.
- Эй, где ты там? - спрашивает Лена.
Там...
- Так ты ревнуешь? Тинку свою?...
Хм...
- С чего бы, - произношу я, - да и к кому?
А себе признаюсь: ревную...
Надо плотно заняться собой, да-да, надо-надо... плотно... Плотно!
Надо же - ревновать пустоту!..
К пустоте...
- Ты как всегда, - говорит Юля, - накрутил тут...
Почему всё с ней рыжее? С Тинкой?
Солнечное!..
Слепит...
Строительные работы подходили к концу. Все семь чудес света были воссозданы с абсолютной точностью, и это было само по себе новое чудо. А вскоре были сооружены и семь новых чудес: статуя Христа (копия бразильской), Колизей, Китайская стена, Чичен-Ица, Мачу-Пикчу, Тадж-Махал и, конечно, Петра, этот удивительный город-скала. Статую Христа мы воздвигли на пирамиде Хеопса. А статую Зевса...
- Не представляю, какой красоты были ваши сады Семирамиды!
