Оукден покачал головой:
— Все это ужасно, просто ужасно…
Я ощутил укол вины, так как в последнее время совсем позабыл о печатнике. О простом человеке, чью жизнь вся эта история буквально перевернула вверх дном.
А мой собеседник добавил:
— Боюсь, могут наступить более страшные времена, хотя охота на еретиков вроде бы и закончилась. Говорят, король вряд ли долго проживет, и кто знает, что будет потом.
Я криво усмехнулся:
— Советую вам соблюдать осторожность. Предсказание смерти короля приравнивается к государственной измене.
— А что нынче не считается изменой? — сказал Оукден с внезапной злобой. — Нет уж, моей семье лучше уехать в деревню. Особых доходов фермерство не приносит, тем более что деньги сейчас обесцениваются каждый месяц, но себя мы, по крайней мере, прокормим.
— Мне очень жаль, что мое расследование навлекло на вас такую беду, — тихо посетовал я.
Джеффри покачал головой:
— Нет, тут виноваты не вы, а те, кто убил моего бедного соседа. — Он встал и поклонился. — Спасибо, сэр, и прощайте. — Он пошел к двери, но, не дойдя, вдруг обернулся и разочарованно произнес: — Я думал, что, возможно, лорд Парр сочтет нужным как-то отблагодарить меня за то, что я тогда тайно пришел к нему сообщить, что случилось той ночью…
— Он не из тех, кто известен своей благодарностью, — грустно ответил я.
Позже в то же утро меня опять неожиданно отвлекли от работы. Из-за двери я услышал голос Николаса:
— Нет! — и какое-то звяканье.
Я поспешил выйти из кабинета и увидел, как Барак и Скелли уставились на Овертона, а тот стоит с красным лицом и дрожит всем своим длинным телом, глядя на письмо у себя в руке. На полу у своих ног я увидел золотую монету в полсоверена — остальные деньги раскатились по комнате.
— Что случилось? — спросил я.
— Да ничего особенного, он просто получил письмо, — ответил Джон.
Николас посмотрел на меня, а потом судорожно сглотнул и смял послание в руке. Скелли вышел из-за своего стола и стал ходить по комнате, подбирая разбросанные монеты.
Овертон холодно проговорил:
— Пожалуйста, Джон, оставьте их на полу. Или нет, положите в ящик для пожертвований в церкви. Я их не возьму.
— Николас, — велел я, — зайди ко мне в кабинет.
Мой ученик немного постоял в нерешительности, но потом медленно пошел за мной странной одеревеневшей походкой. Я указал ему на стул, и он сел. Я занял свое место по другую сторону стола, и юноша посмотрел на меня невидящими глазами. Его лицо, до этого красное, медленно побелело. Он явно пережил какое-то потрясение.
— Что произошло? — спросил я его.
Овертон наконец увидел меня и сказал:
— Все кончено. Меня лишили наследства.
Он посмотрел на письмо, которое все еще держал в руке. Его веко подергивалось, и я подумал, что парень может не совладать с собой, но он сделал глубокий вдох, и его лицо окаменело. Я попытался протянуть руку к письму, но Ник схватил его еще крепче.
— Что произошло? — снова спросил я. — Зачем ты выбросил монеты?
Мой ученик холодно произнес:
— Прошу прощения за ту вспышку. Это больше не повторится.
— Николас, — сказал я, — не говори со мной таким тоном. Ты же знаешь: я всегда помогу тебе, чем смогу.
Веко юноши опять задергалось.
— Да. Извините. — Он замолчал, уставившись в окно на квадрат площади, а потом произнес, по-прежнему глядя туда: — Я рассказывал вам, что родители угрожали лишить меня наследства в пользу моего кузена, потому что я отказался жениться на девушке, которую не люблю.
— Ну да, а я еще посоветовал тебе не принимать это близко к сердцу…
— Мои отец и мать — упрямые люди. Они… они не смогли подчинить меня своей воле и поэтому решили идти до конца. — На его лице появилась слабая печальная усмешка. — Последней каплей стал поединок. Я вам про это не говорил.
Николас повернулся и посмотрел мне в глаза; на его лице смешались свирепость и отчаяние.
— Какой еще поединок? — удивился я.
Парень издал хриплый смешок:
— Когда отец пытался женить меня на этой бедной девушке, хотя ни она, ни я этого не хотели, я совершил ошибку, доверившись одному жившему рядом другу. Вернее, это я думал, что он мне друг и определенно джентльмен, — Овертон произнес это слово, столь много значившее для него, с неожиданной горечью, — но этот человек был транжирой, и его родители посадили сына на скудный паек. И он сказал, что, если я не дам ему два соверена, он расскажет моему отцу правду.
— И что ты сделал?
Николас ответил с какой-то унылой гордостью:
— Разумеется, вызвал негодяя на дуэль. Мы бились на мечах, и я ранил его в руку. — Он снова сжал письмо. — Лучше бы я отрубил ему половину уха, пусть бы остался изувеченным, как этот мерзавец Стайс! Его родители увидели, что сын ранен, и пришли жаловаться моим. Когда они набросились на меня, я честно сказал, из-за чего мы подрались и что я никогда не женюсь на той девушке, которую выбрали мать с отцом. — Овертон глубоко вздохнул и провел рукой по лицу. — И тогда родители решили послать меня в Лондон изучать право и пригрозили лишить наследства. Я не думал, что дело и впрямь дойдет до этого, но они таки выполнили свое обещание.
