На долю секунды дикий вой свинца, несущегося навстречу немецкой колонне, перекрыл громовые раскаты орудий. Смертельный вихрь сотен свинцовых пломб со скрежетом, как растопыренной когтистой лапой, пробороздил дорогу, сорвал с веток близстоящих деревьев листву и мелкие ветки и при гаснущих вспышках дульного пламени пушек смешал это крошево с дымом и пылью. В тяжело ворочающуюся, клубящуюся черноту, – туда, где был противник, сначала полетели гранаты, а потом вслепую, ударили очереди автоматов. Когда через десяток секунд зарычал деевский МГ, Титоренко понял, что немцы отходят. Меняя расстрелянный диск, в рассеивающемся дыму лейтенант заметил, что они даже не отходят, сохраняя порядок, а бегут. Бегут, бросив на дороге убитых и раненых. Вслед остаткам пехотинцев, не переставая, рокотали автоматы и пулемет. Разгром был полный.
В грохоте взрывов и треске автоматных очередей никто не обратил внимания, как после пушечного залпа со стороны накрытой пушками колонны коротко отозвался и сразу замолк автомат обер-лейтенанта. Как потом выяснилось, немецкий офицер, шагавший впереди колонны, был фактически растерзан кучно идущим навстречу свинцом, и из его подобранного с земли автомата успел выстрелить рядом упавший пехотинец, переживший своего командира на несколько секунд.
Когда стала оседать пыль, поднятая пушками и гранатными взрывами, а дым стал растекаться между деревьями и рассеиваться, Титоренко вскочил, крикнул Васину, чтобы тот осмотрелся, и бросился к пушкарям. Напрямую проламываясь к орудиям, он с тревогой вспомнил автоматную трассу, которая молнией скользнула со стороны немцев в направлении орудийных позиций. Тревога его оказалась ненапрасной. У левого покосившегося лафета лежал Кузьмич. Он был обнажен до пояса. Рядом мокрым комком лежала его изорванная, окровавленная рубаха. Стоя на коленях перед лесником, старшина и Митрофаныч перевязывали его поперек груди. Кузьмич был без сознания.
– Тяжело? – спросил лейтенант.
– Не жилец, – хрипло ответил Пилипенко, – две пули под сердце.
– Что ты каркаешь! – взъярился Митрофаныч.
– Минут десять, может, и протянет, – не обращая внимания на Митрофаныча и продолжая перевязку, сказал старшина, – не больше. Мне такие раны знакомы.
Титоренко с ожесточением сплюнул:
– Надо же, а! Всего одна очередь!
– Какая очередь? – не поворачиваясь к лейтенанту, спросил Пилипенко.
– Автоматная. Когда ваши пушки грохнули, то такого наделали, что немцы в ответ ни разу не выстрелили.
– Так уж и ни разу, – поморщился Пилипенко и кивнул на Кузьмича.
– Я имею в виду солдат. Автомат только у командира был.
– Ну, из карабина, да когда по тебе в упор из пушек… – Пилипенко покрутил головой и, вытирая пучком травы руки, подытожил: – Не очень-то постреляешь. – Потом добавил: – Из автомата оно, конечно, проще. Только не слышали мы этой очереди, не до этого было.
Между тем, подталкивая в спину немца с малиновым кантом на галифе, к ним подходил Васин. Немецкий офицер сильно припадал на правую ногу, был закопчен и окровавлен. Правая рука была неестественно вывернута в локтевом суставе и безжизненно болталась вдоль тела.
– Ты смотри, – усмехнулся лейтенант, – все же углядел.
– Принимайте, товарищ командир, – улыбаясь, сказал сержант, и подтолкнул немца к лейтенанту, – товар, можно сказать, штучный!
Заметив лежащего на траве Кузьмича, он осекся:
– Насмерть?
– Пока живой, но… – Пилипенко развел руками и отвернулся.
– Ясно, – осевшим голосом сказал Васин и спросил: – Чем?
– Автомат, – отозвался Митрофаныч и вдруг затрясся, сдерживая рыдания.
Немец, до этого стоящий безучастно, закатил глаза и осел на землю.
– Сильно ранен? – спросил лейтенант.
– Кто его знает… – Васин мрачно посмотрел на приходящего в себя немца. – Крови много вышло, а так, – сержант махнул рукой, – ему все равно один конец.
– Вы меня убьете? – неожиданно почти без акцента заговорил немец. Он сидел на траве, спиной опираясь о ствол дерева и вытянув ноги.
