Надо признать, что, даже зайдя за эту черту, он не кинулся сразу лезть дальше, сминая всё, что попадалось его пытливому уму, как это делал его отец. Тот наслаждался властью над людьми, Мэтт же касался лишь того, что его интересовало.
И, тем не менее, это тоже было пыткой.
Болезненной, унизительной пыткой.
Миссис Петрелли сопротивлялась до предела своих сил: физических, и психических, и какие там ещё могли у неё быть. Она сжимала зубы и жгла вторженца яростью покрасневших от боли глаз.
Если бы она не противилась, всё было бы куда легче. Да что там, если бы она всё сказала ему сама, этого всего вообще бы не было. Но, кажется, ей было принципиально это сопротивление, даже когда стало понятно, что оно в любом случае будет безуспешным.
- Кто на самом деле убил Кайко Накамуру?
- Адам.
- Адам Монро? Ваш сын сказал, что вы заперли его тридцать лет назад. Почему?
- Он был опасен!
- Почему? Он мог всех погубить? – вопросы сыпались без перерыва. Он спрашивал вслух, используя ментальные способности только для подавления её упрямого отпора.
- Нет, хуже! Мы думали, он может только исцеляться. Но оказалось, что он вообще не может стареть.
- Сколько ему?
- Четыреста лет.
Мэтт замолчал, переваривая услышанное. Допрашиваемая смотрела на него настороженно, измученно и гневно, боясь и ожидая продолжения.
- Вы знаете, где сейчас Адам?
- Я знаю, что он жаждет мести за то, что мы его заперли, – она всё больше сходила с лица, переводя все силы с внешней защиты на внутреннюю, – и он не успокоится, пока мы все не погибнем.
- Да уже почти все погибли, кроме Боба, моего отца и этой женщины! – практически заорал, не сдержавшись, Паркман, – кто она!?
- Прошу… не надо…
Вот оно. Мэтт почти физически ощутил задетую и зазвеневшую струнку. Ту самую, которую миссис Петрелли защищала не только из принципиального желания сохранить своё пресловутое достоинство.
- Говорите правду, – устало и жестко подстегнул он её.
- Правда в том, что мы тогда пошли на всё, чтобы уберечь вас, – буквально выплюнула она, щурясь и на несколько секунд возвращая взгляду презрение, – проявите уважение! Хватит уже скулить по папочке! Отстаньте от нас!
Ах ты… Поверженный было противник напоследок взмахнул ментальным ножом, целясь в самое открытое место? Полоснул и снова рухнул?
Ну да, защипало на новой ране. Но какой в этом был смысл?
Облизнув, вместо виртуального пореза, губы, Мэтт возразил.
- Я бы очень рад, поверьте, но Адам на свободе, а эта женщина – следующая.
Вслух. Очень спокойно. Параллельно усугубляя метальное давление, буквально ввинчиваясь туда, где звон охраняемой струны был невыносим до оглушения.
Сравнение с насилием всё больше приобретало буквальный характер.
- Она просто хочет побыть одна, я обещала, – с трудом выговаривая слова, продираясь сквозь охватившую разум железную сетку, снова вернулась к вежливому общению миссис Петрелли, чем вызвала ещё большую досаду своего незадачливого насильника. Тот вгрызался взглядом в её глаза, сосредоточившись лишь на том, что выуживал из её мыслей, не видя ничего вокруг.
- Но если вы и эту тайну выпытаете, то вы не просто похожи на своего отца, – миссис Петрелли разорвала их спёкшийся взгляд, и провела пальцем над верней губой, смазывая натёкшее мокрое тепло, и предъявляя его своему ошарашенному дознавателю, – вы и есть он.
Её взгляд, переведённый с красной кляксы на указательном пальце на лицо мистера Паркмана, был весьма выразителен, но Мэтт уже слишком много сегодня натворил, и был слишком близок к цели для того, чтобы сейчас отступить.
====== 62 ======
Нейтан.
Он был как всегда идеальный.
И как никогда – распахнутый настежь.
Вроде бы такой, как раньше, в светлой рубашке – но без пиджака.
И волосы не торчали беспорядочной гривой – но были не острижены, а только уложены, что выдавали упрямо торчащие на затылке завитки.
И на лице – старое знакомое обаятельное всесилие, и взгляд твёрдый – но глазам миллионы лет и четыре месяца боли, и сомнений не оставалось, это не прошлое, это будущее.
Будущее…
Залитый вспышками камер коридор, плохо различаемые лица, и он, Питер, почему-то стоит рядом с братом перед трибуной, а сам Нейтан собирается что-то говорить.
Что-то, способное изменить мир.
На его лицо снисходит торжествующая уверенность и невесомая благодать, его губы шевелятся, но Питер не слышит ничего, кроме непрерывного щёлканья камер, плотно заполняющих небольшое пространство слепящими всполохами. Но самое важное ещё впереди, и перед тем, как явить это людям, Нейтан смолкает и оборачивается к нему, и в его взгляде – и обещание, что отныне всё будет по-другому, несоизмеримо лучше – и короткая идентификация их невидимого личного круга – мы вместе, мы здесь, мы живы, и это единственное, что останется прежним в новом мире, который мы меняем прямо сейчас.
И он вновь поворачивается к репортёрам, и начинает говорить, а потом вдруг вздрагивает, и на его груди начинают расцветать два алых цветка, обрамлённых лепестками разорванной рубашки.
Таких ярких, таких влажных, таких красивых цветка.
