Но кузнец оттолкнул ее в сторону и тучей пошел на Панковича и его гостей, все еще окружавших новичка и ползавшего у их ног атамана.
— А ну, разойдись, гады! Морды перекошу! — взревел он, обнажая могучие руки.
Толпа расступилась, пустилась наутек к дому. И последней, крича и визжа на весь двор, уносила свои толстые ноги Панковичиха.
Выбежавшие на крик взрослые из других домов загоняли по избам своих детей, весело и сердито кричали чернобородому великану:
— Валяй, мужик, коси имя буржуйские хари!
— Своих драчунов мало, еще разбойника бог послал нам!
— Жарь их, кровопивцев, в печенки!..
Два дня я просидел дома, а когда вышел во двор, пацаны рассказали мне, что Вальку после драки увезли в город и он живет у родни, а Сашу дома били.
Сашина мама сама открыла мне дверь, но даже не ответила на мое «Здравствуйте!» и, пропустив меня в избу, занялась стиркой.
Я прошел во вторую половину избы, отгороженную фанерой и оклеенную газетами, и нашел там моего друга. Печальные серые глаза Саши на мгновение осветились радостью и погасли. Я спросил его, за что он наказан.
— Яшка наврал, что я тоже за нос его таскал, — уныло сказал Саша.
— Да ведь тебя тогда во дворе не было! — поразился я такой гнусной Яшкиной выдумке.
— Не было. Я у Синицы был.
— А ты маме сказал?.. — И, не дожидаясь ответа, возмущенный несправедливостью, вернулся на кухню.
— Тетя Маша, его же тогда во дворе не было! Я точно знаю!
— Я сама знаю, милый.
— А за что?.. Он же не виноват, тетя Маша!
Женщина стряхнула с рук мыльную пену, устало разогнула спину и, тоскливо глядя мне в лицо, тихо произнесла:
— Бедность наша виновата, сынок.
Я не понял: при чем тут бедность, если Саша наказан зря? О чем говорит тетя Маша?..
— Ладно, ступай поговори со своим товарищем, — уже ласково опередила она меня. — Он тебе радый.
Я вернулся к Саше.
— А зачем ты к Синице ходил?
— Я-то? А так.
— А Степка у него был?
— Степка? Не, не был.
Разговор не клеился. Я посидел у Саши, понял, что все равно его никуда не отпустят, и, пообещав к нему зайти завтра, ушел.
Мальчишки слонялись без дела по двору, пилили с родителями на дрова выловленные из Ангары бревна, носили на коромыслах воду, мели у своих домиков двор. Ни игр, ни других каких-нибудь забав не было. Не было даже драк или споров. Я потолкался возле них, расспросил про Яшку, Вовку и Федьку, порадовался тому, что их тоже заперли дома, и отправился прогуляться на Ангару.
Утром в среду меня разбудил условный стук в ставню. Я высунулся в окно и увидел притаившихся в нашем палисаде Синицу и Сашу.
— Коль, айда сюда, дело есть! — прошептал Саша.
Тихонько, чтобы не разбудить Лену, я вышел на цыпочках из дому.
Утро было таким ранним, что во всем нашем огромном дворе не было ни души, если не считать стрижовских кур и индюшек. Солнце еще не успело прогреть воздух, и с Ангары дул холодный ветер. И суматошно орали на кустах птицы.
Мы спрятались между кладовками и зашептались. — Степка сейчас был.
— Зачем?
— Дело есть.
— Какое дело?
— После скажем, когда в город пойдем…
— Зачем?
— Зачемкал! Хочешь дружить, тогда слушай! А мы еще поглядим: можно тебе доверять или нельзя, понял?
И Синица с Сашей наперебой объяснили мне, что мы все должны делать.
Я — немедленно начать копить и прятать в Сашиной кладовке сухари, крупу, чай, сахар, то есть самые важные продукты. Синица — картошку, лук, соль, керосин, спички. Саше поручалось достать у отца рыбацкие сапоги, котел, фонарь «летучая мышь», охотничий нож и сетку.
— Пойдем в поход? — спросил я, когда все было перечислено.
— После скажем, — грубовато оборвал Синица. — Гляди, дома не проболтайся, понял?
— Понял! — ответил я, охваченный гордостью и восторгом. Еще бы: затевается что-то большое, таинственное и, может быть, побольше, чем бойскаутские походы, а мне предлагают стать его участником! Значит, меня не считают трусом и маменькиным сынком, как, например, Вовку и Федьку. — А когда в город? — спросил я.
— Сёдня пойдем, — буркнул Саша, подозрительно вглядываясь в мое сияющее лицо. — Мы за тобой зайдем.
За завтраком я ухитрился сэкономить кусок сахару, прихватить еще два куска из общей вазы и сунуть в карман большой кусок хлеба. А когда пришел за мной Саша, у меня под матрацем был уже целый сверток, который мы и отнесли в Сашину кладовку, заваленную всяческим барахлом и хламом. И не видели, когда Панковичам пришел вместе с Валентином целый отряд бойскаутов. Наверное, Валька привел их нарочно, чтобы напугать Волика и всех других пацанов, кто не дружит с ним и его свитой. Бойскаутов было человек двадцать, и все они были нарядными, как Валька. И у каждого был в руке длинный посох, а на безрукавке — перламутровый значок. Бойскауты важно расхаживали по двору и придирались ко всем мальчишкам, пока на крыльце не появилась дивчина в косынке и не позвала их всех в дом.
— А знаешь, почему она завсегда платок носит? — спросил меня молчавший до того Саша.
— Кто — Настя? А почему?
— Она косу парикмахеру продала. А теперь в платке ходит. Яшка рассказывал.
— Зачем? — удивился я.