Но ведь я не трус. Я же сам напросился ехать на какой-то Ольхон, чтобы не опозориться перед товарищами. Ведь и другие путешественники ездили по ночам, да еще в совсем неизвестные страны. А я еду на Байкал, всего за каких-то сто верст, как сказал Степка, да еще к добрым бурятам…
Я откинул одеяло и чуть не заорал: надо мной стоял какой-то великан… Юра! Его лицо было в тени, я не сразу узнал его, и сам он весь показался таким огромным…
— А лампу кто за тебя гасить будет? Ты почему не спишь?
— Я думал, — как можно спокойней сказал я. И даже улыбнулся.
— Давай-ка лучше спи, мыслитель. Я тоже ложусь, что-то глаза слипаются.
И брат, погасив лампу, так же тихо ушел, как и появился. А я лежал в полной темноте с широко открытыми глазами и ждал, ждал, ждал условного стука в ставню…
А где-то за окнами опять скрипели телеги и щелкали бичи, стучали о булыжную мостовую конские подковы. И когда это успели сделать булыжник, думал я. Неужели пока я был дома? Но ведь я не спал, а все слушал… А почему стало так светло? Ах, эта противная Ленка опять открыла ставни! Всегда нарочно открывает, чтобы я тоже раньше вставал с постели. А какое ей до меня дело? Я же не мешаю ей раньше ложиться спать! Ну, сегодня она от меня получит!.. Я срываю с себя тяжелое одеяло, соскакиваю с кровати и бегу к окнам…
— Коля, смотри, смотри: папа едет!.. — кричит мне с улицы Лена.
Вот здорово! Мимо нашего дома едут на белых конях военные и впереди всех — наш папа! Значит, он не в Бодайбо, а в Иркутске? А почему везут пушки? Война? С кем? С бойскаутами?..
— Папа! — кричу я…
И просыпаюсь от стука в ставню. Неужели я спал? Как же это?.. И опять стук: три раза…
Как ужаленный, я вскочил с кровати, заметался в темноте в поисках спичек, потом снова нащупал кровать; подоконник и тихонько постучал в стекло. Три раза. И вспомнил: спички у меня под подушкой!..
Крадучись, чтобы не разбудить Лену, я собрал все свои припрятанные в шкафу походные вещи и тихонько-тихонько пробрался к наружной двери в прихожую. Проклятые запоры! И зачем только их так много?.. Только бы не проснулись баба Октя и Юра…
Во дворе на меня набросились Синица и Саша:
— Ну и спишь!
— Мы все руки отстукали!
— Вот дать бы тебе, засоне, по шее!.. Ладно, пошли уж. Держи вот это, — сунул мне в руки какой-то тяжелый узел Синица.
Я посмотрел на свои закрытые ставнями окна, тяжело вздохнул и, кинув на плечо узел, поплелся за товарищами полутемным пустым двором к ангарским воротам, к церковному мысу.
Остророгий месяц тускло освещал окраины города, желтыми лимонными корками рассыпался в Ушаковке.
У моста нас встретил силач-«обозник».
— Чего долго так? — проворчал он.
— Да вот, этого будили, — ответил Саша, показав на меня, как на какого-то незнакомца.
— Пошли! — приказал тот.
Миновав проходную будку обозных мастерских, мы пролезли в дыру забора и очутились в каком-то дворе, тоже сплошь забитом кладовками. Степка уже ждал нас, подвел к одной из них и постучал в дощатую дверцу. Изнутри раздался ответный стук — и дверь приоткрылась. Один за другим мы шагнули в кромешную темень.
— Зажигай! — шепотом приказал кому-то Степка.
Ослепительно вспыхнула спичка, и из темноты выросла сердитая физиономия еще одного «обозника», который первым поднимал за меня руку. При свете зажженного огарка я различил стоявший в углу топчан с торчащей из-под лоскутного одеяла соломой, сколоченный из досок столик и полку, сплошь заваленную книгами. Стало быть, Степка летом ночует здесь, а не дома? И не боится?..
— Айдате сюда, — позвал Степка к столу и разложил на нем мою копию-карту. — Обсудить надо.
И Степка вдруг предложил еще один маршрут: по железной дороге доехать до станции Слюдянка, а там пробраться на какой-нибудь пароход или рыбацкое судно — и на Ольхон.
— Тут короче раза в два, но опасней. На станции поймать могут…
Пацаны заспорили, а потом остановились на старом маршруте: дальше, но там нас не будут искать. Степка поставил вопрос на голосование — и мы все проголосовали за первый.
— А теперь спать! — приказал он.
На рассвете меня растолкали:
— Вставай, соня!
Я вскочил — и снова нырнул под тулуп. Утренняя прохлада показалась мне ледяной. Как тяжело расставаться с теплом, да еще в такую рань! А пацаны уже плескались водой, вместо мыла натирая руки содой. Пришлось плескаться и мне.
Наскоро закусив сухарями, мы с двумя узлами, трепаными стеженками[16] и Степкиной отцовской шинелью покинули кладовую. Заря полыхала, обещая ветреный день, а в обозном транзите уже вовсю кипела работа, щелкали бичи, и ржали кони. Степка взял у нас вещи и вместе с Сашей пошел разыскивать дядю Васю, приказав нам дожидаться здесь, под навесом. Отсюда хорошо была видна транзитная площадь с деревянными пакгаузами-складами, коновязями, кузницей и стойками для подковки лошадей. Грузчики в широченных штанах-шароварах бросали на широкие парные телеги кули, ящики и тюки, а возчики накрывали их брезентами и обвязывали веревкой.
Степка вернулся один.
— Порядок! — шепнул он. — Теперь айда и ты, Андрей, — сказал он «обознику». — А вы тут ждите.