— Ну, гуляй, Колька! Хошь, к пацанам иди, они не укусят. А мне домой надо. Я тебе опосля подарю что…
И не успел я удержать Яшку, попросить его подарить мне свой поясок, хоть и старенький, как Стриж умчался в ворота и исчез за углом своего добротного дома.
Настроение упало. Да и было от чего: дома меня, конечно, спросят об отцовском подарке, придется врать, выслушивать мамины нотации и обещания обо всем написать отцу и, может быть, лишиться прогулок. И это теперь, когда я могу не бояться мальчишек!
Я постоял, подождал Яшку, но дольше торчать у ворот посчитал стыдным: без ремня рубаха моя повисла мешком, и взрослые удивленно оглядывались на меня, проходя мимо. И зачем я согласился «метнуть»!
По узкой крутой тропе я спустился с обрыва к реке и, усевшись на опрокинутой вверх килем разбитой лодке, стал издали наблюдать за мальчишками, которых Яшка отправил мыться. Они сидели на бревнах, бегали голышом по берегу друг за дружкой, ныряли в холодную, как лед, ангарскую воду, проплывали всего несколько шагов и, как ошпаренные, снова выскакивали на берег. И никто из них не взглянул на меня, будто я стал невидимкой. И вдруг расхватали свои отмытые от грязи и высушенные на солнце штаны и рубахи, оделись, вскарабкались наверх. На берегу остался только один мальчуган с такими светлыми волосами, словно голова его была выбелена известкой. А на темных от загара плечах она казалась даже забавной. Мальчуган сидел на бревне, опустив свою белую голову, и перебирал в руках какую-то тряпку. Вероятно, его тоже обидели, и мне захотелось подойти к нему, как-то утешить его, а заодно поделиться и своим горем.
Я снял рубаху, свернул ее и, словно бы прохаживаясь, невзначай приблизился к мальчугану.
Но он не поднял головы и, не взглянув на меня, продолжал бесцельно теребить порванную, без того сплошь залатанную рубаху. Такую мама давно бы бросила к порогу вытирать ноги или сожгла в печи. А вот мой ремень был совсем новенький…
— Это тебе «обозники» порвали?
— А то кто же.
Разговор не получался. Но и уходить домой не хотелось.
Я присел на бревно и повторил тот же вопрос, что и Яшке:
— А зачем вы с «обозниками» деретесь?
Вот когда я увидел его глаза! Большие и серые, как зимнее безрадостное небо, они смотрели на меня рассеянно и печально.
— А кто с имя драться хочет? Небось пойдешь, когда Коровин приказывает. Яшке — ему что: задрался, нас послал, а сам орет только: «Валяй, мальцы, бей их, гадов!»
— Но ведь Яшка не атаман.
— Ну и что? Коровинский холуй он, вот кто. Да тебе-то что, ты же в дружках с Яшкой…
И в серых глазах белобрысого зажегся недобрый огонек. Вероятно, он хотел сказать больше и резче, но побоялся, что я все передам Стрижу; и умолк, склонил голову над рубахой.
Мне понравился этот белоголовый мальчуган с печальными серыми глазами. Но как подружиться с ним?
— Тебе рубашку жалко? А хочешь, я помогу тебе?
— Как?
— Очень просто. Попрошу сестру принести иголку и нитки. Хочешь?
— Давай, — оживился тот.
— Тогда покарауль это. — Я положил рядом с ним свою рубаху и кинулся наверх, во двор, к Ленке.
Через десять минут мы снова сидели на бревне: белобрысый старательно зашивал дыру, а я смотрел на его работу и ждал, когда теперь он заговорит со мной. Зашив дыры, он аккуратно намотал остаток нитки на иглу и, возвратив ее мне, показал штопку:
— Сойдет?
— Конечно. Даже незаметно, — похвалил я.
Среди множества заплат новый черный шов на выцветшей синей рубахе был действительно не очень заметен.
— Ну и ладно. А меня Сашкой звать.
— А меня Колькой, — подражая Сашиной грубоватости, сказал я. — А как твоя фамилия?
— Седых. А твоя?
Я назвал свою. Нет, Саша Седых мне безусловно нравился больше Яшки, коровинского холуя, хитрого и наверняка злого мальчишки. Даже остроносое, как лисья мордочка, лицо Яшки с нахальными, бегающими по сторонам глазками говорило за это. А Саша совсем не такой. И, наверное, очень бедный.
— Все одно мать увидит, заругается, — тяжело вздохнул мой новый знакомый. — А ты как? — показал он на мою рубаху.
— Что, как?
— Ну без ремня. Ты же его Стрижу отдал.
Мне стало стыдно. Значит, мальчишки видели, как я обнимался с Яшкой и как я подарил ему свой ремень.
— Мы метнулись, — понуро сказал я и отвел глаза от прямого Сашиного взгляда.
— Ну и зря. Думаешь, он тебе что свое даст? Дожидайся. Гад он, гад и есть. Погоди, он еще атаману про тебя набрешет. От того не откупишься…
Я, наверное, покраснел до ушей и хотел тоже сказать что-нибудь обидное Саше, но тот спокойно предложил мне:
— А ты ее в штаны засунь, рубаху-то. Нонче и без ремней ходят. И этот ваш музыкант этак же ходит. Еще и без штанов, так в срамоте одной шастает. Навроде бабьих штанов. На островах его видели…
— Трусы это. В них купаются.
— Все одно страмно, — повторил Саша. И, помолчав, тоскливо добавил: — Эх, жрать как хочется!
— Что же ты не идешь домой? Ты ведь зашил?
— Да нет, так я, — отмахнулся тот. — Да и дома тоже жрать нечего. Вот когда у отца лодка была, мы тогда рыбу ловили. А как лодку увели…
— Как увели?