— Кто ж, милок, ноне дома сидит? Работают. Одни детишки малые дома… Да уж заходите, что ли, чего этак стоять, — предложила вдруг старушонка и сама первая ушлепала в сени.
Мы прошли за ней в дом. В кухне на некрашеном полу сидел в одной рубашонке кудрявый карапуз. Второй мальчуган, лет пяти, стоял у двери в комнату и сосал палец. Старушонка подбросила в печь, смахнула подолом со скамьи и предложила садиться. Я уже понял, что от нее, как и от этих малышей, нам ничего не добиться, и предложил продолжать разговор Степке. Но и тот тяжело вздохнул, выждал, пока старушка снимала с плиты чугунок, и безнадежно спросил:
— А давно вы тут живете, бабаня?
— Ась? Живу-то? Давно, миленький. До ста еще счет вела, а опосля бросила…
— А в доме этом давно?
— В доме-то? Тоже давно, милок: года два, а то и поболе. Тут, сказывают, дохтур проживал, опосля его Гладких жили, ноне насупротив нас живут, а теперь мы…
— А где они живут, бабаня? — оживился Степка.
— Гладких-то? Да вот же где… Погодите… в поясницу чегой-то ударило…. — схватилась она рукой за спину. — А ну, Васятка, ты… проводи-ка, милок, товарищей, — обратилась старушка к мальчику, сосавшему палец.
У Гладких нас приняли куда строже. Но, узнав, что мы школьники и разыскиваем потерявшегося сына Черной Бороды, или Ветрова, направили к небольшой избенке, через два дома от докторского. Видимо, Гладких опрашивали уже не впервые. В избенке, на которую показали Гладких, действительно помнили о таком мальчике, но люди, жившие до них в этом доме, уехали в какое-то село, а мальчика передали кому-то еще, а кому — неизвестно. Посоветовали нам обратиться еще по одному адресу, где, может быть, о нем что-нибудь знают.
Мы вернулись к церковной ограде и оттуда отправились искать новый адрес.
На этот раз нам открыл дверь могучего роста и сложения пожилой мужчина с красным мясистым носом и одним ухом. От второго уха у него осталась всего-навсего одна мочка. На коротко стриженной голове забавно торчала шлычка[27]. Встретил он нас широко раскинутыми ручищами и громовым басом:
— А-а, поклонники Медного Крудо! Увы, нет больше Медного Крудо! Крудо вышвырнули с ковра, как старую падаль… Прошу! — И великан распахнул перед нами дверь.
Мы все переглянулись.
— Прошу же! Я люблю гостей скромных, но в меру. Ко мне или от меня?
Мы выбрали первое. Великан провел нас полутемными сенями, заваленными дровами, ломаными ящиками и досками, столь же гостеприимно распахнул еще одну дверь, и мы очутились в небольшой комнате-кухне. На столе стоял пустой штоф, валялись рыбьи хребты и несколько печеных картошек. На железную койку поверх подушки наброшено старое одеяло. Табурет. И вся обстановка. Зато стена над койкой сплошь увешана фотографиями полуголых богатырей, портретами, голубыми и алыми лентами и значками.
— Прошу садиться, милорды. Кресел нет, но пусть это вас не смущает. Скоро не понадобится и это… — Он пнул ногой табуретку. — Крудо забывается, уходит, так сказать, в область забвения.
Мы расселись на корточках у стены, а Саша и Андрей — на табурете. Великан, едва не доставая головой потолка, прошелся по комнате, поднял со стола штоф, убедился, что он пуст, и поставил на место.
— Как вам нравится квартира? Скудновато, не правда ли, господа? О, я жил в гостиницах, в фешенебельных номерах со всеми удобствами! С лакеями в накрахмаленных манишках и с черными бабочками вот тут! — Старый богатырь щелкнул себя пальцем по кадыку. — Мне по утрам говорили: «Бонжур, месье Крудо!», «Гут монинг, сэр Крудо!», «Гутен морген, гэр Крудо!» и прочую чепуху. А когда я бывал пьян, меня укладывали в постель, как ребенка, и говорили: «Гуд бай, мистер Крудо»… О, я видел роскошь, синьоры, но за всю жизнь не завел собственного стола. Вот все, что вы видите, — мое! — Он провел рукой по лентам на стене. — Остальное, так сказать, взято напрокат. Но я был молод, господа, и не задумывался над тем, что за молодостью придет горькая старость. Я боролся с Заикиным и Поддубным, дважды прижимал к ковру Черного Лебедя и Франка Гуда!.. Я выходил на ковер под бурю аплодисментов и уходил с цветами…
Крудо умолк и долго не мог продолжать рассказ. Мы молчали. И вдруг снова заговорил, уже другим, глухим голосом: