Кузьмина-Караваева он действительно нашел в столовой Морского собрания. К предстоящей сдаче миноносца бывший командир «Стерегущего» отнесся безразлично.
— Черт с ним, — заявил капитан. — Одна морока с таким кораблем, а экипаж на нем и того хуже.
Отставив бокал с вином, он пожаловался Сергееву на неопытность молодых офицеров, на расхлябанность матросов, которые на всякую власть зверьем смотрят, и пожалел, что во время войны нельзя таких явных бунтовщиков закатать в дисциплинарный батальон.
Сергеев спокойно выслушал его, выпил с ним несколько рюмок марсалы и, условившись о встрече на «Стерегущем», поехал на рикше в штаб.
Покачиваясь на рессорах игрушечной колясочки, лейтенант раздумывал о полученном назначении. Через каких-нибудь три-четыре часа он вступит в командование боевым кораблем; пятьдесят пар незнакомых любопытных матросских глаз выжидающе взглянут на него в упор. Куда и к чему поведет он свой корабль и своих людей?..
В эту минуту навстречу ему прошагал по панели матрос, четко и лихо отдавший морскому офицеру честь, по уставу отбросив в сторону локоть.
«Кто он? — подумал Сергеев. — Мой?.. Чужой?..» — И, задержав рикшу, окликнул:
— Со «Стерегущего»?
— Никак нет. Со «Страшного», — последовал звонкий, молодцеватый ответ.
«Со „Страшного“, со „Стерегущего“ ли — все равно матрос! Вместе завтра с японцами биться будем», — горделиво и радостно улыбнулся лейтенант и тут же решил попросить Головизнина доложить к вечеру о личном составе миноносца, чтобы разобраться в каждом отдельном матросе, попытаться представить себе сильные и слабые стороны каждого. Эта мысль взволновала Сергеева. Он хорошо понимал, как важно для командира с первых же шагов взять правильный тон, установить контакт с экипажем, заставить поверить в свои силы и опыт, в свое знание морского военного дела.
«Конечно, с первых же дней надо будет не только связаться, но и слиться с матросами, увлечь их, вызвать в сердце готовность на любой подвиг, — думал он возбужденно. — При постоянной заботе о людях, об их питании, обмундировании и отдыхе нельзя, однако, ни в чем допускать ослабления дисциплины, которая должна быть разумной и крепкой. Привычка к дисциплине — первый признак военной зрелости и культуры, а у моряков она включает в себя и гордость своим кораблем. Нельзя идти по стопам Кузьмина-Караваева».
Четверть пятого весь новый офицерский состав «Стерегущего» уже сидел за обеденным столом в ресторане «Саратов».
— Вот уж не думал, что в Артуре так чудесно кормят! — сказал Сергеев, накладывая себе на тарелку вторую порцию осетрины по-русски.
— Хозяин «Саратова» волжанин, повар с волжских пароходов. Рыбные блюда ему особенно удаются, — степенно отозвался Головизнин. — А рыба здесь нежная, сочная. В знающих руках это пища богов.
Офицеры чокнулись, поздравили друг друга с неожиданным назначением на «Стерегущий», пожелали счастливых плаваний.
В Порт-Артур Сергеев прибыл уже знающим, зрелым моряком, успевшим накопить солидный опыт в Балтийском и Черном морях. Понимая, что здесь, в Желтом море, плавание будет много труднее и опаснее, он принимал «Стерегущего» придирчиво, особенно машинное отделение.
Анастасов оказался на высоте. Командир видел, что инженер-механик прекрасно знает корабельные механизмы, верит в них и умеет с ними обращаться. Его замечания были коротки, деловиты, исчерпывающи.
Обходя миноносец, Сергеев хмурился. Все сложное хозяйство «Стерегущего» его не радовало: миноносец был грязен, запущен. От шедшего рядом Кузьмина-Караваева разило водкой, он много болтал и смеялся.
Анастасов первый заметил и обратил внимание своего командира на погнутый нос корабля.
Кузьмин-Караваев принялся объяснять, что несчастье произошло в ту же злополучную ночь 26 января, когда «Стерегущий», входя на рейд, черкнул тараном по борту какой-то портовый катер, возившийся с «Ретвизаном». От столкновения таран сильно погнулся вправо.
— Впрочем, я полагаю, — закончил бывший командир «Стерегущего», — что большого влияния на ход это иметь не будет. — И он вопросительно посмотрел на Анастасова.
Болея душой за миноносец, тот промолчал, резко подернув плечами, но с озлоблением подумал: «Испоганил, пьянчуга, корабль. Создавать что-нибудь — так „не можу“, а ломать — так мастак».
Окончив официальную часть сдачи, Кузьмин-Караваев пригласил всех к себе вниз, где в маленьком, тесном помещении, носившем громкое название кают-компании, жили офицеры.
Потолок, обитый белой клеенкой, можно было достать рукой; четыре койки, скрытые занавесками, заменяли при надобности диваны. Освещение кают-компании было скудное: круглые иллюминаторы диаметром вершка в три; главным источником света служил палубный люк.
— Каюта без уюта, — негромко сострил Кудревич.
— Представляю себе, что делается тут во время качки, когда все кругом герметически закрыто. Какой тут должен быть воздух, — хмурясь, произнес Сергеев.
