– Ну, ты даешь, Ламас, – сказал Варнан, – не ожидал от тебя такой прыти, да тебя даже видно не было.
– Вообще-то он должен был без меня летать, – проговорил Ламас сдавленным голосом, – положите меня на пол, я сейчас умру.
– Рановато умирать, – заметил я, помогая ему улечься на забрызганные кровью доски, – ты мне еще пригодишься.
– А может, оно и к лучшему, если он того, крякнет, а, милорд? – приблизился к нам Кар Варнан. – Никогда не знаешь, что он в следующий раз сделает. Мы уже сколько раз на волосок от гибели были. А тут вот он сам себя угробил.
– Может, тебе лучше помолчать? Это он нас из беды выручил! – свирепо рявкнул я.
– А я что? Я ничего и не говорю, – сказал Варнан, – просто предположение высказал…
– Эй ты, – крикнул я трактирщику, – тащи эля, у нас тут со стариком плохо, сейчас дадим ему живительной влаги – и он придет в себя.
Всхлипы смолкли, трактирщик прекратил подсчет убытков и поднял голову – на одутловатой физиономии наливался черным крупный фингал.
– Я сейчас, – засуетился он и принялся цедить эль в чудом уцелевшую кружку, – сейчас, сейчас, подождите, сию минуту…
Я привалил колдуна к ножке стола и вложил ему в руку кружку с живительной влагой.
– Пей, Ламас, скоро тебе станет легче.
– Вы думаете, милорд? – едва шевеля губами, спросил он.
– Уверен!
Ему полегчало только после второй – на бледном лбу проступили красные пятна, нос стал сизым, а глазки сощурились в улыбке.
– Тащи третью, – сказал он трактирщику, – я сегодня герой.
– Герой, герой, – успокоил я его, – твое колдовство очень помогло нам, Ламас, я должен поблагодарить тебя.
– Милорд, милорд, – зашептал трактирщик после того, как лечение Ламаса привело к тому, что он отключился и захрапел, распластавшись на полу, – дело вовсе не в них, не в разбойниках. Тут есть кое-кто похуже разбойников, он не велел мне ничего говорить. Я давно уже был бы мертв, если бы хоть словом обмолвился, он и меня в живых оставил только потому, что ему надо, чтобы кто-то напаивал всех, кого он приводит. Ну и они мне платят за выпивку, конечно, тоже, так что я не внакладе обычно. – Тут он вспомнил безвременно почившего Куилти, помрачнел и поправился: – Обычно платят. Вот только я что думаю, милорд, сколько можно душу свою бессмертную губить, сколько мне пособничеством в душегубствах пробавляться… Нет… Не дело это. Ох, не дело. А ведь раньше, когда все живы были, по-другому мы жили совсем. Ох и по-другому… У нас и церковь была, и таверна моя нормальная, и двор постоялый.
– Что это ты такое говоришь-то? – удивился я. – Я не совсем понял.
В это мгновение на улице вдруг раздался дикий вой, потом нечеловеческий вопль, где-то в отдалении хлопнула дверь, и все внезапно смолкло.
– Что это было?! Они опять взялись за старое?! – Я извлек меч из ножен и направился к двери, но потом передумал. – Так что ты такое говорил?
Но трактирщик приложил ладонь к губам и в страхе прислушивался, не раздастся ли снова жуткий вопль.
– Что ты хотел нам сказать? – спросил я снова.
– Нет, нет, ничего, совсем ничего, – пробормотал он, – на меня просто что-то нашло, иногда, знаете ли, вот так вот в голову вступает, прямо вот сюда, и бормочу Пределы знают что, да я и сам не знаю что, – он нервно захихикал и принялся протирать пустую кружку Ламаса, руки у него заметно дрожали.
– Ладно, это твое личное дело, говорить или нет, – сказал я, – нам абсолютно все равно… Выкати-ка ты нам лучше бочку светлого эля за избавление родной деревни от напасти.
– Это завсегда пожалуйста, – обрадовался трактирщик, что я не придал значения его откровениям, – это мы сейчас сделаем…
