— Мы сами знаем! — перебила его Марта. — Нечего глаза лупить. Тебе за отцовой спиной хорошо «спасаться», а посмотрела бы я на тебя, когда своя вошь укусит. Мой сын, мой и ответ. Не боюсь! А ты наделаешь своих, тогда и учить будешь, вот что!..
Оправившись от страху, Лапинка шептал про себя, еле сдерживая смех:
— Коса… на камень… Один — со своим раем… Другая — с детьми… А мне, бедному, как той сучке в корыте… И оттуда и отсюда… Примак — пришей кобыле хвост…
И он от смеха прилег головой на машину.
Свернув с большака на полевую дорогу, Микола, уже не поминая Гриба, направился на север.
Мир был велик, но для него он стал тесен, точно клетка. Осужденный дефензивой[2] на скитания в пределах новогрудского воеводства, он не имел права задерживаться на одном месте больше, чем на сутки. Каждый день он должен был отмечаться в другом полицейском участке, либо в гмине[3], либо у старосты. И — день за днем — все вперед и вперед, от одной границы воеводства до другой, как зверь в вольере зоопарка. Проще всего было бы вырваться из неволи на восток, в Советский Союз, но это было бы непростительным своеволием, нарушением партийной дисциплины. Не только дефензива через своих явных и тайных агентов знала о жизни ссыльного, следила за его маршрутом. Другая сила, которой служил Микола, — сила коммунистического подполья, крепкими нитями связанного с народом, — приказывала ему не впадать в панику, а продолжать работу в этих условиях. От одной явки до другой шел он из деревни в деревню, из местечка в местечко, незаметно неся свою службу надежного, опытного подпольщика. И труд этот, часто казалось, раздвигал стены его тесной клетки.
Вчера Микола встречался с товарищами в деревне Рыпиничи, в пяти километрах от местечка Дворок. Сегодня явка — в лесном поселке Шишки, где работает казенный смолокуренный завод. А ночевать придется в Боброве, тоже на том берегу Немана. Там и отметится у старосты.
Морозный снег под ногами поскрипывает звонко и бодро. И солнце светит так, как будто здесь, на земле, все спокойно и даже радостно. Редко встретишь подводу или человека, дорога малолюдная. Снежная гряда, на которой полозьями проложены две колеи, — грязный кушак, брошенный на белоснежное сверкающее поле.
Прошло уже добрых два часа, как Микола вышел из Дворка, когда он встретился с двумя мальчишками. Дорогу, по которой он шел, пересекала у опушки другая — из деревеньки за Неманом — в лес. На перекресток почти одновременно с ним и вышли эти хлопцы. Прошли бы мимо, только взглянув на незнакомого дядю, да Микола окликнул их:
— Эй, дровосеки, здорово!
Костик и Шурка — это были они — остановились. Старший был опоясан пилой, как настоящий лесоруб. Младший засунул руки глубоко в карманы штанишек и испуганно смотрел на незнакомца.
— Бы что, боитесь меня? — с улыбкой спросил Микола.
Костик глядел на него открыто, не ожидая ничего дурного.
— Чего ж нам вас бояться? — ответил он вопросом.
— А вот он боится, — показал Микола на меньшего. Шурка поглядывал исподлобья, однако и он повторил: — Не-е. Чего ж вас бояться?
— Куда вы? Ну, ты, скажем, ясно — в лес, дрова красть. А ты? В беличью школу?
У Шурки была сумка с книгами и тетрадями.
— Не-е, — сказал мальчуган. — Я не в школу. Я ему помогать.
— Правильно, — улыбнулся Микола. — Двое — это уже сила. А сила, брат, и солому ломит.
Костик тем временем решил оградить себя от подозрений.
— А почему вы думаете, что красть? — сказал он. — Мы в свой лес идем.
— А сколько ж у твоего отца лесу?
— Три гектара, — ответил Костик, не задумываясь.
— А поля?
— Поля у нас только один морг, — на этот раз не соврал дровосек.
Микола захохотал.
— Ну видишь, как ты легко попался! Поля морг, а леса целых три гектара. И лошади своей нету, волоком потащишь. Знаем мы таких богатеев. В Грибовом лесу тяпнешь березку…
Костик немножко испугался:
— В каком Грибовом? Никакого Гриба я не знаю…
— Зато я знаю. В Дворке ты бывал когда-нибудь?
— Нет.
— Ну, вот видишь. А если б бывал, так и знал бы, что там сидит этот самый гриб. Старый уже гриб, червивый, однако ядовитый, как мухомор. Как ваша деревня называется?
— Болотце.
— Ну, видишь, как я угадал! И как раз здесь лес того Гриба. А из вашей деревни есть здесь у кого-нибудь свой лес?
— Только у Якуба Мамоньчика. У него семь гектаров.
— А поля?
— Поля еще больше — десять.
— Ну, так вот, он тоже гриб-мухомор. И вы к нему в лес?
— Нет, мы пойдем направо, в чужой.
Этот веселый дядька опять рассмеялся:
— А налево, по-твоему, свой?
— Нет, он тоже чужой, да из нашей деревни.
Веселый дядька похлопал Костика по плечу.
— Ты, брат, это правильно сказал, что у вас есть свой лес. Он — для всех, он народный, и вы его не крадете, а берете как свой. Только жаль, что без лошади…
Мальчики смотрели на Миколу, казалось, не понимая, чего он, этот дядька, хочет. И Микола подумал, улыбнувшись в душе: «Рановато им эта политэкономия».
— Идите, ребята, — сказал он, — только не попадитесь.
Костик улыбнулся:
— Пускай только попробуют нас поймать. Мне лишь бы из лесу выйти. Что ты, скажу, застал меня, что ли?
