— Правильно. А ты, — обратился Микола к младшему, — рукавицы забыл взять?
— Забыл.
— Снегом руки потри. Смелей, орел! Ну, к смоловарне я этой дорогой выйду?
— Выйдете, — отвечал Костик. — Только все прямо да прямо.
— Ну, так бывайте, хлопцы, здоровы.
Веселый дядька пошел «все прямо да прямо», а дровосеки свернули направо — в лес.
Снежок хрустит под ногами. А солнце, солнце!..
— Придем, Шурка, под березку, — говорит Костик, — подсядем: джик-джик-джик… Большие ветки пилочкой, меньшие — ножиком, и готово бревно.
Шурке вспоминается сказка про Пилипку-сынка: «Поехал дед в лес и вырубил бревно…»
— Совсем, Костик, как папа рассказывал, — говорит он и шмыгает носом.
— Не-ет, то — сказка, — отвечает Костик. — А вот я вырасту еще больше, и у нас будет своя лошадь, и я буду ездить в лес.
— И я тоже, ого!..
— Нет, ты будешь еще в школу ходить. А я нет: хватит с меня, и так жить не на что.
Так говорила мама, но Костику кажется, что он своим умом до этого дошел.
— А я тогда буду еще большее и тоже буду ездить в лес, — говорит Шурка, чтоб доказать, что и он не всегда будет в школу ходить.
— Нет, брат, ты еще сопляк.
Шурка в ответ только шмыгает носом и утирает его замерзшим кулаком. И как это он рукавицы забыл?..
А тем временем вошли в лес. Сперва кусты на кочках, затем подлесок — березки, дубки, ольшаник, елочки, как квочки, расселись. А солнце, солнце!..
— Вот зайчик пробежал, — показал Костик, когда они свернули с дороги на целину, в кусты.
— Где?
— Да вот следы, видишь, вот! Здесь и здесь. Двумя ножками… Нет, правда, четырьмя.
И точно: от елочки — заячьи следы, словно кто-то пробежал, опираясь на палочку. Потом пошли ели, березы, ольхи, осины. Стало затишнее и теплее. На елях, как свечки на новогодней елке, золотились на солнце большие шишки. Что-то шевельнулось в зеленых иголках, и посыпалась, заискрившись на солнце, снежная пыль.
— Ти-ше, — прошептал Костик. — Это белка. Я крикну — вот сиганет!..
Шурка и так молчал, насторожившись, как кот на мышиный шелест в соломе.
— Ого!.. — крикнул изо всех сил Костик. Шурка даже вздрогнул. «Ого!» — охнуло меж деревьев глухое зимнее эхо. Все снова стихло, а на елке все-таки что-то шевелится. Вершины шушукались: это ветерок пробирался поверху. А так — все тихо-тихо, только синички: ци-сик, ци-сик…
— Ну, давай пилить, Шурка, а то ты уже замерз. Вот эту.
А была эта березка — пестренькая, длиннокосая, как и все наши березки. Вокруг нее — козьи следы и «бобы».
— Что это, Костик, ходило — овечки?
— Где там овечки. Козы дикие, серны…
И чего он смеется, этот Костик?.. A-а, негодник, толкнул рукой березку, а сам поскорее съежился. Жгучая снежная пыль посыпалась с веток на Шурика. И на лицо, за ворот забралась…
— Ы-ы! Костик-хвостик! Я скажу ма-аме-е, — захныкал Шурка.
— Видели, дурака, — ругается в лесу… Не плачь, это же приятно, снежок. Видишь, какой он блестящий на солнце…
Успокоил братишку, отряхнул, и начали пилить. И правда: пила звонко джик-джик-джик, а на снег сыплются опилки. Они брызгают и на руки Шурику и на лицо, одна попала на веко и жжет… Шурка смахнул ее рукой, и снова джик-джик…
— Да не дергай ты пилу, не нажимай! — сердится Костик.
Шурка изо всех сил старается не дергать, а все-таки дергает. Джик-джик-джик…
— У-ух, как трудно с тобой! — вздыхает Костик и садится на собственную ногу.
— Руки у меня померзли… — не выдержал Шурка.
— Померзли? Так и я же без рукавиц! Снегом возьми потри, как тот дядька говорил. Или нет, ты же еще маленький. Ты побей о плечи. Видел, как я делал?..
Шурка встает, отступает на шаг и взмахивает окоченелыми руками.
— Ай-ой! — закричал он и заплакал.
— Что ты, что? — вскочил Костик.
— Во!
Это — соседняя березка. Шурка ударился об нее запястьем и вдобавок снова обсыпался жгучим снегом.
— А-а-а! — плакал он, держа руку на весу.
— Шурка, послушай, ты не плачь, а то стражник услышит, даст нам прочуханку…
— А-а-а!.. Не пойду я с тобой больше в лес… ник-ког-да-а!..
— И пилу заберет… Тише ты, разиня! На весь лес… Погоди, я кончу один, а рука пройдет. Ты только не кричи.
Шурка под уговоры Костика перешел с громкого «а-а-а» на тихонькое «ы-ы-ы». А рука-то болит, а потом стала согреваться и — еще больнее!..
Джик-джик-джик, — работает пила. И вот наступает торжественный момент: березка клонится, Костик толкнул ее раз, и еще, и еще раз, и березка — крр-рах! — легла на снег. И сразу стала почему-то меньше.
— Вот оно как! — весело крикнул Костик. — А эту дуреху, что тебя, Шурка, треснула, — мы с тобой завтра свалим. Ты только не плачь. Больно еще?
— Немно-жко, — выжал из себя Шурка последний всхлип. Пока Костик разделывал березку — Шурка смотрел. Рука болеть перестала. И даже жалко было, что все уже кончено и пора домой.
— Костик…
— А?
— А больше не будем рубить?
— Больше — зачем? Завтра. А теперь живенько пойдем. А то мы тут накричали, накричали…
Костик снова подпоясался пилой, взвалил на плечо пеструю березовую слегу, и они пошли напрямик в сторону деревни. Стоило задеть концом слеги березку или ольху, — и их снова осыпала снежная пыль, сверкающая и жаркая, потому что солнце, солнце!..
