– Тьфу, – скривившись, сказала Фрэн Шайн. – Отвратительный вкус.
– Подумаешь, вкус, – нетерпеливо бросил Норм, кладя в рот свою порцию. – Кажется, ты права, – добавил он, – вкус как у протухших грибов. – Он стоически проглотил слюну и продолжал жевать. – Гэк, – сказал он мгновение спустя, и его вырвало.
– Без набора… – начала Хелен Моррис. – Где мы окажемся? Просто где-нибудь? Я боюсь, – быстро говорила она. – Мы будем все вместе? Ты уверен, Норм?
– Кого это волнует? – сказал Сэм Риган, пережевывая свою порцию.
– Смотрите на меня, – сказал Барни Майерсон.
Они с любопытством повернулись к нему, что-то в его голосе заставляло их подчиняться.
– Я кладу чуинг-зет в рот, – сказал Барни. – Вы видите, как я делаю это? – Он начал жевать. – Теперь я жую.
Сердце его громко стучало.
«Боже, – подумал он. – Удастся ли мне выйти из этой истории невредимым?»
– Да, мы видим, – сказал Тод Моррис, кивнув. – Ну и что? Собираешься лопнуть, или взмыть в воздух, как Элдрич, или еще что-нибудь?
Он тоже начал жевать свою порцию. Все уже жевали, все семеро, увидел Барни. Он закрыл глаза.
Открыв их, он увидел склонившуюся над ним жену.
– Я еще раз спрашиваю, – сказала она, – ты хочешь второй «Манхэттен» или нет? Если хочешь, то мне нужно приготовить еще льда.
– Эмили, – неуверенно сказал он.
– Да, мой дорогой, – язвительно сказала она. – Каждый раз, когда ты так произносишь мое имя, я знаю, что ты собираешься прочитать мне очередную лекцию. Что на этот раз?
Она уселась на диван напротив него и разгладила юбку – яркую, в бело-голубую полоску, которую он купил ей на Рождество.
– Я готова, – заявила она.
– Никаких лекций, обещаю, – сказал он.
«Неужели я в самом деле такой? – подумал он. – Постоянно произношу тирады?!»
Пошатываясь, он встал с дивана и схватился за стоявший рядом торшер, чтобы не упасть.
– Ну и накачался же ты, – заметила Эмили, смерив его взглядом.
Накачался. Этого слова он не слышал со студенческих времен, оно давно уже вышло из моды, но Эмили, естественно, продолжала его употреблять.
– Сейчас, – сказал он так отчетливо, как только мог, – говорят «надрался». Запомнила? Надрался.
Он неуверенно подошел к кухонному шкафу, где они держали алкоголь.
– Надрался, – повторила Эмили и вздохнула. У нее был грустный вид, он заметил это и спросил, что случилось. – Барни, – начала она, – не пей столько, хорошо? Называй это как хочешь, накачался или надрался, это одно и то же. Думаю, что это я виновата: ты столько пьешь, потому что я тебе не подхожу.
Она слегка потерла кулаком правый глаз – знакомый жест, выражающий беспокойство.
– Дело не в том, что ты мне не подходишь, – сказал он. – Просто у меня высокие требования.
«Меня научили много требовать от других, – подумал он. – Требовать, чтобы они были столь же уважаемы и уравновешенны, как я, а не руководствовались исключительно эмоциями, без всякого самоконтроля.
Ведь она художник, – сообразил он. – Вернее, так называемый художник. Это больше соответствует истине. Жизнь художника без таланта».
Он начал смешивать очередную порцию, на этот раз бурбон с содовой, без льда; он лил виски прямо из бутылки в шейкер, а не в бокал.
– Когда ты начинаешь наливать себе подобным образом, – сказала Эмили, – я знаю, что ты злишься и сейчас начнется. Ненавижу это.
– Ну так и иди отсюда, – ответил он.
– Черт бы тебя побрал, – бросила Эмили. – Я не хочу никуда идти! Ты не мог бы просто… – она сделала беспомощный жест рукой, – быть более милосердным, относиться ко мне с большим пониманием? Научиться не обращать внимания на мои… – Голос ее сорвался, она чуть слышно добавила: – Мои неудачи.
– Ведь я не могу их не замечать, – ответил он, – как бы мне этого ни хотелось. Ты думаешь, мне хочется жить с кем-то, кто не в состоянии ничего довести до конца? Например… А, к черту все это.
Какой во всем этом смысл? Эмили все равно не изменится, она была просто обычной неудачницей. Ее представление о хорошо проведенном дне ограничивалось гончарным кругом, жирными, напоминающими экскременты красками и руками по локоть в липкой серой глине. А тем временем…
Время уходило. И весь мир, включая сотрудников мистера Булеро, а в особенности его консультантов-прогностиков, все больше отдалялся от Барни Майерсона.
«Я никогда не стану консультантом в Нью-Йорке, – думал он. – Так и буду торчать здесь, где ничего, абсолютно ничего нового не появляется. Если бы удалось получить место прогностика моды в Нью-Йорке… Моя жизнь имела бы какой-то смысл, – осознал Барни. – Я был бы счастлив, поскольку занимался бы работой, при которой мог бы полностью применить свои способности. Чего, черт возьми, я еще мог бы желать? Ничего, это все, о чем я прошу».
– Я ухожу, – сказал он Эмили и, поставив бокал, направился к шкафу и снял плащ с вешалки.
– Ты вернешься, прежде чем я лягу спать?
Со скорбным видом она проводила его до дверей квартиры в доме номер 11139584 – считая от центра Нью-Йорка, – где они жили уже два года.
– Посмотрим, – сказал он и открыл дверь.
