Прикосновенье холода ничье.Весною лес, весной посмертно-черен.Агония ручья, и судорожный кореньна выплеске любви цепляется в плечо.Вплетая пальцы в солнечную плеть,играя с холодом, над облаком колдуя,худые руки, волосы и струирисуют резких рыб, раскидывают сеть.Ольховой дрожью полнится поток.Мне больно веткой противу теченьято гнуться, исходя в изнеможеньи,то стлаться и хлестать по икрам ногбосых. Когда весна – усилие и спазм,и бритвами воды обведены лодыжки,тогда и в самой близости, на вспышке,дрожит взаимного мучительства соблазн.В секунду проницания насквозьмы хлынем холодом друг в друга,в агонию ручья, горящего двурукона синем горле среди звезд.Май 1974<p>«Низменный рот. По запекшейся вишне дрожу!..»</p>
…торопит миг последних содроганий.
А. П.Низменный рот. По запекшейся вишне дрожу!Ночь расширена до откровенья –и вижу, и в темные ноздри вхожу,в тело глиняной куклы,где воздух разбух, багровея,бездыханный, безуглый.Близости нет. Но язык раскачали вдвоем.Копит медленный колокол кровидля удара и гул, и объем,и объятья чернее, чем губыраздавленных ягод, раздвинутых ягод при слове,что звучит безголосо, безлюбо.Зло – обладать. Наслажденье все глубже молчит.Репетиция смертных конвульсий –те несколько (счастье и стыд!),те немногие вскрики секунд,та блаженная пауза в пульсе…И тогда отвращенье друг другу – единственный суд.Март 1975<p>«Одиноко в небо грозовое…»</p>
Белеет парус…
М. Л.Одиноко в небо грозовоетонкая воткнулась мачта.Как бы мне прикинуться травою,чтобы в сердце пепельная скачкакаплей пополам переломилась!Сколько тяжести накоплено и смутыв капле нескончаемой минуты –вот она свернулась, помутилась.Тоненькая в небе грозовоммачта в тучах одинока.Карандаш Ильи-пророка –грифель сломанный и гром.Есть мертвенность в разлитии равнини жизни вмятина пустая –как точка на письме из облачного края,где только образ Божий сохраним.Июнь 1974<p>Песня равнины</p>
