понятна как недуг, без перевода.
Лже-Никодим и Псевдо-Митрофан
не могут вспомнить, кто из них Василий -
владыка мира, жертвенный баран
к ногам которого - чья умственная сила
удерживает все - деревья и дома,
и небо хмурое, и самолетик в грозах,
и царства важные внутри большого сна,
а тот уже ничей и кончился как воздух.
2016
занялся бы свистульками видел бы только звук
соловьиное лезвие с глиняной рукоятью
бесконечную вьюгу на этом скорее на том яву
стал бы ухом звериным черным невероятным
а нашел бы себе господина кромешные голоса
его пели бы суть из любой обреченной вещи
в расцветающих диким весенним огнем кустах
стал бы глиняной птицей обожженой звучащей вечно
в турбулентных потоках закручиваются дымы
свистнешь в мерзлую персть наблюдая как неба оба
осыпаются солнечной пылью кружевною водой зимы
над дурацкой землею заросшей глухим укропом
2016
исаак ньютон матеряся бросает в камин трактат
про мерзейшие силы что правят слепой вселенной
николай васильевич гоголь бросает за ним подряд
второй третий четвертый том дошедший до современных
нам с тобою событий что впрочем любой бы сжег
а растоптанный пепел развел бы в воде и выпил
но увы ничего не исправить не сделать всем хорошо
все равно перережут друг дружку явно же недосыпано
знаешь время всегда милосердный огонь которому - нет кому -
дела нету до строк до людей он идет по вопящей чаще
многоярусных метрик сносок глав что делят на части тьму
а в одной из последних допивает чаёк настоящее
2016
Был сотворен не мир, но шапито вины.
Кирдык-ханум летит на лошади белесой.
Из пестрых коробов рассыпанные сны
посверкивают в воздухе отвесном.
Зверкует человек, наряженный котом.
Он пилит женщину (и сладко, и противно).
Твоя любовь глупа, как клоун с топором,
чума с бубенчиками - вздор, но эффективный.
Так жаль, мы старимся, и нам не досмотреть,
не выйти постоять под небом настоящим.
А купол падает, изображая смерть,
и лошади визжат под куполом горящим.
2016
кутх зажмурившись смотрит на ясный московский гум
на прозрачной лодке туда лететь бесконечной ночью
ослепительная лисица зашла переждать пургу
занемела спина зачесались от света очи
два орлана танцуют на крыше да тихо урчит медведь
выедая кишки туристу любителю глухоманей
в мире столько чудес что вдруг бац и устал смотреть
и не помнишь куда живешь только страшное понимаешь
на стеклянной лодке по небу на каменной по реке
на железной лодке чужой по кровавой взвеси
на отце-россомахе по смерзшейся памяти по нигде
на большом мухоморе по тысячеверстной песне
у кормящей воды чистят рыбу горит река
девки сильно смеются все в солнце от чешуи
воздух тверд словно божья ладонь разглаживающая оскал
молодой неразумной земли повторяя свои свои
2016
