Золотистого меда струя из бутылки текла Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела: - Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла, Мы совсем не скучаем, - и через плечо поглядела.
Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни Сторожа и собаки, - идешь, никого не заметишь. Как тяжелые бочки, спокойные катятся дни. Далеко в шалаше голоса - не поймешь, не ответишь.
После чаю мы вышли в огромный коричневый сад, Как ресницы, на окнах опущены темные шторы. Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград, Где воздушным стеклом обливаются сонные горы.
Я сказал: виноград, как старинная битва, живет, Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке; В каменистой Тавриде наука Эллады - и вот Золотых десятин благородные, ржавые грядки.
Ну, а в комнате белой, как прялка, стоит тишина, Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала. Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена, Не Елена - другая, - как долго она вышивала ?
Золотое руно, где же ты, золотое руно ? Всю дорогу шумели морские тяжелые волны, И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно, Одиссей возвратился, пространством и временем полный. 1917
Меганом
Еще далеко асфоделей Прозрачно-серая весна. Пока еще на самом деле Шуршит песок, кипит волна. Но здесь душа моя вступает, Как Персефона, в легкий круг, И в царстве мертвых не бывает Прелестных, загорелых рук.
Зачем же лодке доверяем Мы тяжесть урны гробовой И праздник черных роз свершаем Над аметистовой водой ? Туда душа моя стремится, За мыс туманный Меганом, И черный парус возвратится Оттуда после похорон.
Как быстро тучи пробегают Неосвященною грядой, И хлопья черных роз летают Под этой ветряной луной. И, птица смерти и рыданья, Влачится траурной каймой Огромный флаг воспоминанья За кипарисною кормой.
И раскрывается с шуршаньем Печальный веер прошлых лет, Туда, где с темным содроганьем В песок зарылся амулет, Туда душа моя стремится, За мыс туманный Меганом, И черный парус возвратится Оттуда после похорон. 1917
* * *
А.В.Карташеву
Среди священников левитом молодым На страже утренней он долго оставался. Ночь иудейская сгущалася над ним, И храм разрушенный угрюмо созидался.
Он говорил: небес тревожна желтизна ! Уж над Ефратом ночь: бегите, иереи ! А старцы думали: не наша в том вина Се черно-желтый свет, се радость Иудеи !
Он с нами был, когда, на берегу ручья, Мы в драгоценный лен Субботу пеленали И семисвещником тяжелым освещали Ерусалима ночь и чад небытия. 1917
* * *
Когда на площадях и в тишине келейной Мы сходим медленно с ума, Холодного и чистого рейнвейна Предложит нам жестокая зима.
В серебряном ведре нам предлагает стужа Валгаллы белое вино, И светлый образ северного мужа Напоминает нам оно.
Но северные скальды грубы, Не знают радостей игры, И северным дружинам любы Янтарь, пожары и пиры.
Им только снится воздух юга Чужого неба волшебство, И все-таки упрямая подруга Откажется попробовать его. 1917
Кассандре
Я не искал в цветущие мгновенья Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз, Но в декабре торжественного бденья Воспоминанья мучат нас.
И в декабре семнадцатого года Всех потеряли мы, любя; Один ограблен волею народа, Другой ограбил сам себя...
Когда-нибудь в столице шалой На скифском празднике, на берегу Невы При звуках омерзительного бала Сорвут платок с прекрасной головы.
Но, если эта жизнь - необходимость бреда И корабельный лес - высокие дома, Я полюбил тебя, безрукая победа И зачумленная зима.
На площади с броневиками Я вижу человека - он Волков горящими пугает головнями: Свобода, равенство, закон.
Больная, тихая Кассандра, Я больше не могу - зачем Сияло солнце Александра, Сто лет тому назад сияло всем ? 1917
* * *
Du, Doppelganger !
du, bleicher Geselle!...
В тот вечер не гудел стрельчатый лес органа. Нам пели Шуберта - родная колыбель! Шумела мельница, и в песнях урагана Смеялся музыки голубоглазый хмель!
Старинной песни мир - коричневый, зеленый, Но только вечно-молодой, Где соловьиных лип рокочущие кроны С безумной яростью качает царь лесной.
И сила страшная ночного возвращенья Та песня дикая, как черное вино: Это двойник - пустое привиденье Бесмысленно глядит в холодное окно ! 1918
* * *
Твое чудесное произношенье Горячий посвист хищных птиц; Скажу ль: живое впечатленье Каких-то шелковых зарниц.
"Что" - голова отяжелела. "Цо" - это я тебя зову! И далеко прошелестело: - Я тоже на земле живу.
Пусть говорят: любовь крылата, Смерть окрыленнее стократ. Еще душа борьбой объята, А нши губы к ней летят.
И столько воздуха и шелка И ветра в шопоте твоем, И, как слепые, ночью долгой Мы смесь бессолнечную пьем. 1918
* * *
Что поют часы-кузнечик, Лихорадка шелестит И шуршит сухая печка, Это красный шелк горит.
Что зубами мыши точат Жизни тоненькое дно, Это ласточка и дочка Отвязала мой челнок.
Что на крыше дождь бормочет, Это черный шелк горит, Но черемуха услышит И на дне морском: прости.
Потому что смерть невинна И ничем нельзя помочь, Что в горячке соловьиной Сердце теплое еще. 1918
* * *
На страшной высоте блуждающий огонь ! Но разве так звезда мерцает ? Прозрачная звезда, блуждающий огонь, Твой брат, Петрополь умирает!
