Пушкин знал стихи Радищева с юных лет. Еще в 1814 году в поэме «Бова» он писал: «Петь я тоже вознамерился. Но сравняюсь ли с Радищевым?».
Когда он впервые прочел «Вольность»?
«Онегинская строфа»……………………………………. Ода «Вольность»
Пушкин……………………………………………………………………… Радищев
перекр………………………………………………………………………….. перекр.
а (ж)…………………………………………………………………………………. а (ж)
б (м)…………………………………………………………………………………. б (м)
а (ж)…………………………………………………………………………………. а (ж)
б (м)…………………………………………………………………………………. б (м)
парн………………………………………………………………………………… парн.
в (ж)………………………………………………………………………………… в (ж).
в (ж)…………………………………………………………………………………. в (ж)
г (м)……………………………………………………………………………. _______
г (м)……………………………………………………………………………. _______
опояс……………………………………………………………………………… опояс.
Д (ж)……………………………………………………………………………….. Д (м)
с (м)…………………………………………………………………………………. е (ж)
е (м)…………………………………………………………………………………. е (ж)
Д (ж)……………………………………………………………………………….. Д (м)
з (м)…………………………………………………………………………….. _______
з (м)…………………………………………………………………………….. _______
У Пушкина: 1-е четверостишие — перекрестная рифма (ж — м); дальше — 2 парные женские, потом — две парные мужские. Потом — опоясанное четверостишие и 2 мужские.
У Радищева 1-е четверостишие — перекрестная (рифма) (ж — м); (потом) 2 парные (женские) и четверостишие опоясанное.
Не спится.
Ничего не успею.
А необходимо -
написать о Владимире Васильевиче[20].
Об Анне Андреевне.
(М<ожет> б<ыть> немного о Мандельштаме.)
О Борисе. О Цветаевой.
М<ожет> б<ыть> немного — о детстве.
О юности — о курсах.
И — разные мыслишки.
Не спится.
Читаю превосходную книгу Лакшина об Островском.
Только и могу что читать, больше ничего.
Не спится. Не спится многогрешной.
Главное — себя не потерять, не потерять мысль.
Надо написать Карякину об его книге, Галлаю об его книге, Леве об его книге. И потом Лакшину.
<…> Ахматова была гениальным читателем Пушкина. Точность ее прозрений ни с чем не сравнима. Она — дар Пушкину, драгоценный дар. (Особенно если подумать о беспомощности пушкинистов-профессионалов. И все же благодарность им — С. Бонди, Т. Цявловской за многое).
Дело не только в «силе родства биографий» — в силе ее несравненной любви к Пушкину и несравненном понимании.
В ненависти к Н<аталье> Н<иколаевне> я с Ан. Ан. всегда была единодушна. И если теперь сиротство мое непоправимо, то больнее всего оно здесь. Ни одна душа на свете не знает, чем Ан. Ан. была здесь — в любви, в узнавании, в понимании П<ушкина> для меня, да и я для нее была в этом — всех ближе. Не стихами, а именно этим я ее иногда изумляла и была близка. Тут я совсем осиротела. Нет ни одного человека на свете, с кем могла бы я об этом говорить.
Очень я огорчалась, когда Б<орис> Л<еонидович> лишился своих лошадиных зубов. Они его не портили — была совсем особая красота: коня и человека. Но об этом уже писали — и в стихах и в прозе.
