Как сказано уже, дышала тьмав очке предвечным ужасом. В фольклоредошкольном эта мистика дерьмапредставлена богато. Толстый БоряЧумилин, по прозванию Чума,рассказывал нам, сидя на заборе,о детских трупах, найденных на дне,о крысах, обитавших в глубине11сортира, отгрызающих мгновенномужские гениталии… Кошмар…Доселе я, признаюсь откровенно(фрейдист, голубчик, ну-ка не кемарь!),опаску ощущаю неизменно,садясь орлом… В реальности комародин зудел. Что тоже неприятно…Еще из песни помнится невнятно12смерть гимназистки некой… Но забыля рассказать о шифере, о цвете,в который наш сортир покрашен был,о розоватом яблоневом цвете,который вешний ветер заносилв окошки над дверями, о газетереспубликанской «Коммунизгме жол»на гвоздике… а может, жул… нет, жол.13Был суриком, словно вагон товарный,покрашен наш сортир. Когда бы Богмне даровал не стих неблагодарный,а кисть с мольбертом, я бы тоже смог,как тот собор Руанский кафедральныйживописал Моне, сплести венокпейзажный из сортира – утром чистым,еще не жарким, ярким и росистым,14когда пирамидальный тополь клалтень кроны на фасад его, и в жгучийиюльский полдень – как сиял металлгорячих ручек, и Халид могучийна дочку непослушную орал,катавшуюся на двери скрипучей,и крестовик зловещий поджидалблистающую изумрудом мухупод шиферною крышей, и старуху15хакуловскую медленно велак сортиру внучка взрослая и долгона солнцепеке злилась и ждала.А на закате лучик, ярче шелкакитайского, и тонкий, как игла,сочился сзади сквозь любую щелку,и остывал спокойный небосводв окошке с перекладиной. Но вот16включали свет, и наступала теменьв окошке и вообще во всем дворе.И насекомых суетное племяу лампочки толклось, а у дверейсветились щели… Впрочем, эта темаотдельная. Любимый мой хорейтут подошел бы более… В Эдеме,как водится, был змий. В моей поэме17его мы обозначим Саша Х.Ровесниками были мы, но Сашабыл заводилой. Не возьму грехана душу – ни испорченней, ни гажеон не был, но труслива и тихабыла моя натура, манной кашейразмазанная. Он же был смелейи предприимчивей. И, может быть, умней.18Поэтому, когда пора настала,и наш животный ужас пред очкомсменился чувством новым, он, нималоне медля, не страшась, приник зрачкомк округлым тайнам женского начала,воспользовавшись маленьким сучкомв сортирной стенке… И боренье долгас преступным чувством продолжалось долго19
