Главное — смотреть невинно. Словно ничего не происходит, что так и есть.Точь-в-точь девочка, намалёванная розовым мелком на очень старой стене, внезапно смытая дождём.А жажда — моя память о жажде: я внизу, на дне колодца, и, помнится, всё пью и пью.Как та, которой ничего не нужно. Вообще ничего. Рот зашит. Веки зашиты. Я забылась. Внутри ветер. Всё замкнуто и ветер внутри.Но безмолвие — явно. Поэтому и пишу. Я одинока — и пишу. Нет, не одинока. Кто-то дрожит рядом.Даже когда я говорю солнце, луна, звёзды, я имею в виду то, что со мной происходит. А что я желала? Я желала безукоризненной тишины. Вот и говорю.Сладостно терять себя в образе, который предчувствуешь. Я восстала из своего трупа и от — правилась на поиск своей сути. Скиталица по себе самой, я пошла к той, что спит в краю ветра.Мое бесконечное падение в мое бесконечное падение, где никто меня не ждал. И оглядевшись, не ждёт ли меня кто-нибудь, я не увидела никого, кроме себя.<p>Знаки</p>И я всё ещё отваживаюсь любитьзвук голоса в омертвевшем времени,цвет времени на осиротевшей стене.Мой взгляд все растерял. Так далеко —просить. Так близко — понимать, чего нет.<p>Маленькие напевы</p>IIтолько словаслова детстваслова смертислова ночи слова телVIагонияфантазёрокосениVIIТрещины в стенахчёрные чарыдерзкие фразызловещие стихиVIIIЗаполняешь напевом трещину.Разбухаешь в темноте, как утопленница.О заполни другими песнями разрыв, трещину, прореху.Xмой напев когда я спала на заребыл именно им?XVнавязчивая мысльдетская сказкарана<p>Стихотворение</p>Искать. Это не слово, это обморок.Оно не означает действия.Означает не идти навстречукому-то, а — застыть, потому что кто-товсё не приходит.<p>Из записных книжек</p><p>Недоумение</p>Мама рассказывала нам о России с ее заснеженными лесами: «…а еще мы лепили из снега снежных баб и нахлобучивали на них шляпы, которые крали у прадедушки…»
Я смотрела на нее в недоумении. Что такое снег? Почему баб надо лепить? И главное: что это за штука — «прадедушка»?
<p>Поговорили</p>— Вон та дама в черном — видите, она улыбается нам из трамвайного окошка? — удивительно похожа на мадам Ламорт, — заметила я.
— Ничего подобного — в Париже ведь нет трамваев! И потом дама в черном ничуть не похожа на мадам Ламорт: всё наоборот, это мадам Ламорт на нее похожа. И вообще, мало того что в Париже нет трамваев, я в жизни не видала мадам Ламорт, даже на фотографии.
— Тут мы с вами в одинаковом положении: я тоже понятия не имею, как выглядит мадам Ламорт.
— А вы кстати кто? Давайте познакомимся.
— Я — мадам Ламорт, — отвечаю я. — А вы?
— Мадам Ламорт.
— Что-то не припомню такого имени.
— Нет, вы уж постарайтесь, пока трамвай не пришел!
— Но вы же только что сказали, что в Париже нет трамваев?
— Когда я так говорила, их действительно не было, но жизнь ведь так переменчива.
— В таком случае, давайте подождем его, раз уж все равно стоим на трамвайной остановке, — сказала я.
<p>Девочка в саду</p>Солнечное пятнышко в тенистом саду, крохотный просвет меж черных листьев. А рядом я, в мои четыре года единственная хозяйка всех этих птиц, алых, синих. Самой прекрасной из них я говорю:
— Я подарю тебя, пока не знаю кому.
— Думаешь, я понравлюсь? — спрашивает она.
— Я тебя подарю, — твержу я.
— И не надейся — некому тебе будет подарить птицу.
* * *Один господин из Колумбии сообщил мне:
— У нас дятла называют стукачом.
— А как же тогда называют стукача?
— Так дятлом же, ясное дело!
<p>Дождь и покойники</p> 
