В лесу бамбуков пир сегодня наш[63],Со мною дядя мой, шилан-мудрец.Вместил в себя три чаши твой племяш —И хмель его расслабил, наконец.2
Мы песню кормчих лихо распеваем,Влечет нас лодка по лучу луны.Пусть чайки тут недвижно отдыхают,А мы с бокалами взлетим, хмельны.3
Сровнять бы подчистую Царский холмИ Сян-реке открыть простор Дунтина,Тогда над озером осенним днемУпьемся вусмерть мы вином Балина[64].759 г.
Журавль — сакральная птица, на которой святые возносятся на Небо, но в этом стихотворении образ имеет дополнительную нагрузку: это и метоним друга, направляющегося в столицу служить императору (Сыну Солнца), и напоминание о прощании со старшим другом поэтом Мэн Хаожанем именно у этой башни Желтого Журавля; в то же время это и ассоциативный перенос (жемчужные плоды) на другую мифологическую птицу — Феникса (здесь это самоназвание Ли Бо), для которого не находится места на благородном Платане (то есть при императорском дворе).
<p><strong>В Цзянся провожаю друга</strong></p>Тучи сизые бросают хлопья снегаК башне Журавля[66]. Там суждено проститься,Полетит Журавль до западного небаНа крылах своих нефритовых в столицу.Что же в путь тебе оставить дальний этот?Ведь плодов жемчужных[67] Фениксу не дали!Я бреду за уходящим силуэтомИ роняю в реку Хань[68] слезу печали.734 г.
Башня Желтого журавля в уезде Учан была поставлена в 223 году на месте, откуда, по преданиям, священные птицы унесли в вечность святых Цзы Аня и Фэй И. Ли Бо пришел в восторг от выписанных на стене нескольких поэтических строк о башне, оставшейся на опустевшей земле, о журавле, который уже не вернется, и о тоске человека, вглядывающегося в дымку пенистых волн на поверхности Реки. Башня стояла над обрывом, отражаясь в Вечной реке. Несколько этажей, обрамленные балконами по всему периметру, завершались глазурованной крышей с загнутыми вверх углами. Это было место прощаний — и радостных, как с легендарным святым, вознесшимся в Небо, и грустных, как в этом стихотворении, пронизанном элегичностью уходящей весны. Вечность, персонифицированная в Вечной реке, проглядывает сквозь вуаль осыпающихся лепестков, напоминающих о бренности земного бытия. Клинышек паруса уплывающей — далеко, в покрытый вуалью древних таинств край У — лодки становится все меньше, а чувство одиночества растет. Поэту не довелось узнать, что его любимая башня простояла до 19 в., сгорела и была восстановлена только в 1981 г.
<p>У башни Желтого журавля провожаю Мэн Хаожаня<a l:href="#fn69" type="note">[69]</a> в Гуанлин<a l:href="#fn70" type="note">[70]</a></p>Простившись с башней Журавлиной, к ГуанлинуУходит старый друг сквозь дымку лепестков,В лазури сирый парус тает белым клином,И лишь Река стремит за кромку облаков.728 г.
Несколько к востоку от Башни притаилось небольшое Восточное озеро, заросшее лотосами. Быть может, именно там Ли Бо написал стихотворение, в котором столь любимая им природа окрашена в тона грусти, контрастирующей с привычным молодому возрасту задором.
<p><strong>Мелодия прозрачной воды</strong></p>Чиста струя, и день осенний ясен,Срывает дева белые цветки.А лотос что-то молвит… Он прекрасенИ тем лишь прибавляет ей тоски.726 г.
Проводив поэта, к которому Ли Бо относился с величайшим почтением, и оставшись в одиночестве, он задумался о своей судьбе, о своих дальних высоких целях — попасть на службу к обожествляемому Сыну Солнца-императору, дворец которого символически обозначился в стихотворении как Пруд Цветов (в мифологии это пруд на священной горе Куньлунь; в поэзии — образ труднодостижимого идеально-прекрасного; здесь это может быть воспринято и как метонимическое обозначение императорского дворца).
* * * 
