IУ дойных Муз есть евнухи у герм…До полигамий в возраст не дошедши,что ж бродишь, одиноких од гормон,что демонам ты спати не даеши?Ты, как миног, у волн на лов — гоним,широк годами, иже дар не уже,но гусем Рима, как рисунок гемм,я полечу и почию, о друже.Дай лишь перу гусиный ум, и гуннуйдет с дороги Аппия до Рощи,где днем и ночью по стенам из глинвсе ходит житель, жизнь ему дороже.Все ходят, чистят меч, не скажут «да»ни другу, не дадут шинель и вишню.IIА между тем сойдут с удоем в ад,живот — в ушко игольное я вижу!Взор с ними — врозь! Бью розгой по устам,летяще тело, преди песнь пояше,мне б успокоиться, уйду в пустынь,заброшу крылья за голову, спящий.Не встану, осмотрюсь по сторонам,ось матриц уст, в какие впишут списки?Но днем и ночью ходят по стенаммогучим кругом, с пением и свистом.Все сторожат! с ружьем весь жар земной,чтоб не зажег енот о чепчик спичку.— Стой, пост с тобой? — И пес, и пес со мной! —и нож свистит у жен, как сивый, в спину.IIIОхрана храбрых! В руку — по ружью!И лига лгущих… Чтоб не быть убиту,на струнных я орудиях пою,начальник хора — на слова у ид их!Идеи марта!.. О, не пой про тусегодня, пятую луну, субботу, —я б снял с педалей нотную пяту,из улья тел я б улетел в свободу.Здесь рой юродств, не Рим, не Петербург,не выжмешь на уста из ста улыбку,но днем и ночью группами с пургивсе ходят вместе и не сходят с улиц.Шинель им дам и вишню в их бутыль,снег с ног, пусть пьют с весной по лоб в колодце, —IVи март их ртам наполнит новым быльо человеке, друге, полководце.Во всей Москве — ни козы, ни закат,ни то, ни се, и ус, как уд, ежовый.На родине рояли не звенят,и горя много, больше, чем в Европе.И что уж этот ужас и усы,все — впереди, и по досье — наука,на Красной башне в полночь бьют часы,Иосиф Виссарионович, — ну, как Вам?Теперь, куда ни плюнь, — и волк, и сед,жор рож вокруг, живем ужасней казни.Я Вас любил. Я был солдат в семь летв той русской и пятиконечной каске.VВы взломщик касс и крестный крыс отец,все рты мертвы, тюремны миллионы.Но из Имен в Двадцатом Веке — кто?«За Сталина!» — Вторая мировая.Генералиссимус! Из вен и цифрвсех убиенных воинов — строка та.Но если есть Истории Весы,они запомнят залпы Сталинграда.А претенденты — пойнтеры на сводзагонов власти — так ль уж на диете?Ведь грамота террора и свободизвестна тем и тем, и кто тут дети?А те, кто врал, воруя мясо льва,и в алкоголя пляске ножкой топал,VIих каменная тоже головастоит, в ней свищут ветры свалки трупов.Как лед кладбищ по марту — полубог,о, сколько лбов над мертвыми поникли,вот лужица пылает, как плюмбум,в ней луковицу моют жены пьяниц.Кто умер, женщина? Сквозь тело войтвое, как будто роды у буренки.Зачем лежишь ты, дева, с головой,что тянешь песню — бечевой бурлацкой?Я к женщинам неплохо отношусь,в них пафос есть, и пьют — живым на зависть,писатель Чехов, женских душ Антон,их сестрами считал, да умер сам ведь.VIIНе видите, как женских я у ногв запретную вошел, безлюбый, область?Я, говорящий из среды огня,вы помните ли мой высокий образ?В тот день морозный, в облаках, а шуб —моря-меха, а в них краснеют рты тут,я — голос весь, но отзвука у душне светится со щек со слезной ртутью.В тот день недели вопреки рукамне делайте из женщин изваяний,их образ в мраморе — он не кумир,не красьте рты, не жгите кровь из вен их.Хоть рыба ходит в жизни ниже всех,ее известность возбуждает зависть…VIIIЖить без греха — вот самый гнусный грехмужской. И тут кончаю мысли запись.В день дунь на рудниках сержант с гвоздемкак век, кует, вбивает в яблок святость,в день дам, их, пьющих на коленках дегтьв корытцах, как клинические свинки,в день дур, войдя, рабочий брат-барансестру-овцу в заплыве с алкогольюударом в зубы вздует, как рабынь,на жесть положит и зажжет оглоблю…Но женщина! — на жести вспомнит космытье… Вот: целомудрия ругатель,я их жалею, пьющих из корытц,где снимут с ног — хоть похоть б у рубах тех!IXСнег, как павлин в саду, — цветной, с хвостом,с фонтанчиком и женскими глазами.Рябиною синеет красный холмМихайловский, — то замок с крышей гильзы!Деревья-девушки по две в окнах,душистых лип сосульки слез — годами.На всех ветвях сидят, как на веках,толстея, голубицы с голубями.Их мрачен рот, они в саду как чернь,лакеи злые, возрастом геронты,свидетели с виденьями… Но речьИстории — им выдвигает губы!Михайловский готический коралл!Здесь Стивенсон вскричал бы вслух: «Пиастры!»XМальтийский шар, Лопухиной колер…А снег идет в саду, простой и пестрый.Нет статуй. Лишь Иван Крылов, статист,зверолюбив и в позе ревизора,а в остальном сад свеж и золотист,и скоро он стемнеет за решеткой.Зажжется рядом невских волн узор;как радуг ряд! Голов орлиных златоуж оживет! И статуй струнный хорруками нарисует свод заката,и ход светил, и как они зажглись,и пасмурный, вечерний рог горений!Нет никого… И снег из-за кулис,и снег идет, не гаснет, дивный гений!XIОдиннадцать у немцев цифра эльф,за нею цвельф, и дальше нету цифры,час по лбу били, и убит был лев,входили эльфы, выходили цвельфы.С эльф-цвельфом в шаг и шапкой набекрень,с шампанским в ртах, — бог боя, берегись сам! —на новый дом, Михайловский дворецведут колонны Пален и Беннигсен.Что ж Павел пал, бульдожий, одеялбоящийся, убитый с кровью, сиплый?..Семей сто тысяч войск — на одного!..Сын с ними, Александр? Узнаем, с ними ль.Озер географических глаза —как ожерелья дьявола, читатель!XIIЦарь-рыцарь! Но в рутине государствне любят дисциплины, нету чести.Ум новый, реформаторский — впросак,спит сын убитого, убитый сыном.Телега едет в ад на парусах,о Гамлет, о враг Лондона, о крыса!Друг Бонапарта, гордый!.. А лисав одном и том же доме — убедись сам! —не спал, лежал под дверью Александр,одет, с водами слез, отца убийца.И ты, и трус, пусть немцы пьют мускат,пусть денег в дно бьют карту лейб-гусары,пусть Зубовы — три пса, три мясника, —ах, Александр, что гомосексуален?XIIIВсе мальчиком по жизни, либерал,со всеми кожа — светлая свинина…А у бабуси гусю кто любилв семнадцать лет — семидесятилетию?О век, о просвещенья семена,без стука ходят в ход старухи нашейвсе Зубовы, забавная семья,их род тебе родим, ты внук ночной их.Про то ж Платон, поэт любви, легат,из грязи в графы, гренадер, сотрудник,а кто любил, двуногий отрок лет —семидесятиногую старуху?То ржет, стреножен, жеребец малин,как в ночь конюшен стресс цариц не минет…XIVИ вот ОНА ему дает мильон —на пуговицы! Женщина — Мужчине!При всех!.. Кровать не стоит убирать,на коей в око бился Павел с веком,уж коль идут убийцы убивать,они убьют, не упрекай их в этом.Смешны мы! Нет Италии в дому,нет Борджиа, нет роскоши, разврат где?Не ценят нас в Европе по уму,а были — любо-дорого, размах-то! —вот он лежит, убитый в лобну кость,с той табакеркою в руке на теле…А было это все в великий пост,в тот понедельник той шестой недели.XVЯ чуть причмокну — вы уж и на вид,в двойной полет: стрелою в самолете…Тень Цезаря меня усыновитза Брута труп в пятнадцатом сонете.Он, осенью покончивший с собойза двадцать три — в пах консулу удара,и ты, Брут, свис, осиновый, с судьбойне сбывшийся, в семье не без урода.Кем не воспетый, ты как дама пик,у сцен, у солнца Цезаря питомец,тираноборец, бил бы в грудь, но в пах… —за всех завистник, эх, ты, пахотинец!Как прутья, лягут Брутья в тесноте,в Сенате — рвутся в русла, оборванцы…XVIНе те поля и ягоды не те,меня не убивают обормоты.А жаль! Пора б, мой друг карась, в гольфстрем,а то я вплавь уеду ненароком…Вот Павел: тоже было сорок семь,как мне, а что я сделал для короны?Ни то, ни се, поющий в пещь, в коверзакатанный, снег с них, Олег Российский…Но этот снег уже не гром, не с гор,не выше я, чем столп Александрийский.Во дни торжеств мой колокол — дунь в динь,сон в нос!.. В июле тоже будут иды,июльские, — то Лермонтова день,читай: числом пятнадцатым убитый.XVIIЧто иды людям, им? Что иды — есть?Нет никому монет лимонных в доме,овцу, невиннейшую из существЮпитеру — нож тепл еще! — даем мы.Спасибо же, что жизнь морквы и льнамирна, а иды — каждый месяц образ:число пятнадцать, полная луна, —март, май, июль, октябрь, — когда есть овцы.Но март — особый, первозвук у ид,концерт кошачий, бег у Бонапарта,и Цезарь был, и Павел был убит,и Гоголь лег и умер в раме марта.А русский рокот, умный муж, Перун,грозящий в груди Митя Карамазов?XVIIIМне грустно, Грозный! Что ж ты приуныл,писатель, шахматист и композитор?Сын томных сил, волк слюнный, скарабей,крот роковой, вершащий век на имя:«Ждал я, кто бы со мною поскорбел,и никого нет, утешающих мяя не сыскал!» — вот жалоба сыройдуши, не отдыхающей от театра.«Но, взяв Казань, казанской сиротойстал я, а не они, а не татары.Не плачьте об убитых мясниках,о сыновьях, о бабах в юбках тусклых,я — светлоглазый гений-музыкантв стране сатурналистов и тунгусов.XIXЯ длинноус, и скотен я умом,мой рот раскрыт на дело ед и блуда,я чресла чрезъестественным грехомотяготил — мужчин и женщин дубль я.Талантлив, тать, актер, я ослеплялистерикой — людей всегдашних раций.Не Троцкий, это я осуществлялидеи перманентных революций.Смешны Европы гуманизм и дурь,у зверств России — автор всех поэм я,поставили на пламя Жанну д’Арк —вынь да положь мне девушку на племя!Я сокол, колос — я, я — их союз,я — гость у гроз железный, я — ребенок!XXУ нас в России всё — взаим и связь:вот умер Грозный и родился Гоголь.На дне, на днях, сошед с ума горы,как лошадь, вышел я во власть сюжета.Такси плывут, как тусклые гробы,на козлах кучер Селифан, — сидит он.Как итальянец! Головной уборнадет на око, вензель гедонизма,я постучу ему в стекло: «У, раб!О, рыло неумытое, — гони же!»А он мне: «Коням, барин, мыла нет,не то что русским. Рыло ж — роль такая»Такси плывут по трое — их мильон,в них Гоголь Николай лежит, такой он.XXIНа вид — как на диване финансист,идей в нем римско-русских монолиты,жук, живописец, физиогномист,его лицо — с портрета Моны Лизы.Гуся перо в его родной руце,счет с числ у душ — мы оптом за поэму,при нем бухгалтер, наш и страшный — царь,не Николай? не помню я, не помню.На жизнь тяжел я, друг мой, ало-конь,я в смерти сон смотрю, как ленту-кино,в мечтах я тоже, может, Николай,не тот, не тезка, а иной и некий.Но надо мною, друг мой, месяц сиз,народ-лунатик — ломовой, безмолвный.XXIIНе в чашах счастье… Те ж, кто любит жизнь,у них свой счет с ней, со своей, любимой.И ходят, дохнут люди от костей,не поддаются жизни и нажиму.Египет, гнев, железный твой костердвадцать второго марта — ненавижу!Мне ум у ям, где бедность, где бодрей,встаю, в живот пою оригиналом,красавица свистит из-под бровеймне ртом — как огнедышащим орудьем!Мне Летний сад — как леденящий крик,жизнь — козлопляс в нечеловечьей маске,вот вьются в листьях воронессы в круг,как в юность Лизы баронессы в Мойке.XXIIIЯ вспять пишу, что у числа кассандркостер я крашу, ум у фактум греясь:кем был убит вторичный Александр,свобод водитель и пифагореец?Сынами масс, кого пустил в супывороньи, и в слободки же вороньи,у тех у вод утоплены серпы,слизняк — Царя убьет консервной бомбой, —шик пошлости!.. Цыганка на восьмойгадала, на восьмой его взорвалистудиусы, вошедши в секс весной,в прыщах, с челом, что влюбчиво во взоре.По-римски сроком мартовских календ,по-русски — первомартовцем убитый,XXIVКонец канала занял Александр,стоит собором, как звездой умытой.Стоял бы! Но в соборе живоглот,искусствовед Хорь Лампов, росс, ровесникза ветвь мясную в животе живет,червь равенства, враг веры — реставратор,алкаш в щеках, как шелковых, — тот тип,в Дому Всех Мертвых он — своя фигура,где реки в руки им текут, как ртуть,о, стадо старцев, о, карикатура!В другом конце канала — Книги Дом,как мамонта нога, трехгранник с шаром,два Михаила, ранний их огонь,и сад колонн — как римские муляжи.XXVЗа то, что царь — народ, а не ровня,в них Вий из дула выстрелит. Подумай,как царь, стрелявший в Бога в январе,через тринадцать лет получит пулю.А времена — в ремонт, и тот арапне тот уж, он свободен полной грудью,мы — труженики трона и пера,а свирепеем мыслями друг к другу.Все давим новый вид людей, ту суть,завернутую в завтра, как в махорку.В котле у рыб нам бы войти в союз,а мы враждуем, к времени с упреком.Цари! Я обращаюсь за алмаз,что уценен из сумм с брегов Игарки.XXVIВас меньше, чем поэтов, на земле,я вас впишу в страницы Красной книги.Я помню тот исконно-русский март,что Льва повел туда, где грабил Гришка,как по любви идут из дома в ад,где слава Хлоя и держава Мнишка.Чем русский хуже звук — немецких псов?История мне русская близка так,ей до меня и не было певцов,их многих рано били о булыжник.В порочный рок я вышел на паркет,лежало тело энно. И дружка ли?Все говорили: где убит поэт,там будет царь убит (уж доказали).XXVIIКто на кладбище луковицу мылв год укоризн и тризн о Буонапарте,тот знает все: убил иль не убили Микеланджело Буонаротти.За справками о нем — поэт А. Вось,он с Циолковским форм у века — нунций,но я о том, как столько в лютню весьДжорджоне, юноша, венецианец.Как в пир чумы он вышел на каналв летящей лодке, с той, не жуть, не шутки,как, женский гений, губы целовал,и как погиб! Как отозвался Пушкин!Теперь не любят так уж в тридцать три,рок чисел позабыт, не в роль, Лаура!XXVIIIКак бросил кисть геометру, смотри:пятнадцатиапрельский Леонардо!Все совпадет: двадцать восьмой сюжетв четыре, семь и восемь, три — возвысим!в год тыща девятьсот тридцать шестойи я рожден апрелем — в двадцать восемь.Круг ходит по кругам! Под солнцем гол,народ теней рожает вновь капусту,а у часов — веселых листьев ходв историю ступеней и уступок.Где чести числа делают лицожелезных женщин с признаком таланта,на Красной башне в помощь бьют яйцо,и новых вынимают из тулупа.XXIXМорская ночь!.. То цапли рощ от силпоют священных языком целебным.Из рыбьей чешуи, как из листвы,сквозь зубы лают красные лисицы.Два ворона ревут и в горла два(своей поэмы предыдущей — вор я).Певец, певец! Мужская головакачается в волнах, как и воронья.Возник и звонок стих! И я там был,я пил из лап у медведей соленья,не вы навылет, это я бежалгодами лыж — бродяга с Сахалина.Звериною тропой глухой петли,раз Бог — разбойник, то на всю Сибирь:XXX«Бродяга хочет отдохнуть в пути,укрой, укрой его, земля сырая!Цинга ты скотная, нога да лом,дорога давняя, быть может — жиже,тюрьма центральная, как в зоне дом,меня, нечетного, по новой ждет же!А месяц в небе светится, как спирт,иду я вдоль по улице, собака,любовь — наука стимула! — стоит,ах, зря ворчит с хвостом из-за барака!Мне мир ночей ничем не отомкнуть,на веко положу себе полтины,бродяга очень хочет отдохнуть,уж больно много резали в пути-то».XXXIНо до свиданья, друг мой, Дон — вода,волна бежит и, набегая, вьется.На степь беда — и настежь ворота,уж пуля в дуле револьвера бьется.По всей стране читательской в тот разлимитом книги — русским руки свяжут.Возьмет Дубно у будетлян Тарас,а на кола аллаху лях, — скажу я.Мы в до свиданья снегу! — в Рим, сюдалетай, как Гоголь, зрелый, запрещен же,но рвутся сабли в книгах, как сердца,ломаются, — и это Запорожьевзаправдашнее… Сын зовет Отца,а весь миллион народа и не вздрогнул.
