Я вспомнил угрюмые думы, Забытые мною уже...
И стало угрюмо, угрюмо И как-то спокойно душе.
Неизвестный
Он шел против снега во мраке, Бездомный, голодный, больной. Он после стучался в бараки В какой-то деревне лесной.
Его не пустили. Тупая Какая-то бабка в упор Сказала, к нему подступая:
— Бродяга. Наверное, вор...
Он шел. Но угрюмо и грозно Белели снега впереди!
Он вышел на берег морозной, Безжизненной, страшной реки!
Он вздрогнул, очнулся и снова Забылся, качнулся вперед...
Он умер без крика, без слова, Он знал, что в дороге умрет.
Он умер, снегами отпетый...
А люди вели разговор Все тот же, узнавши об этом:
— Бродяга. Наверное, вор.
Гроза
Поток вскипел и как-то сразу прибыл! По небесам, сверкая там и тут, Гремело так, что каменные глыбы Вот-вот, казалось, с неба упадут!
И вдруг я встретил рухнувшие липы, Как будто, хоть не видел их никто,
И впрямь упали каменные глыбы И сокрушили липы... А за что?
Осенний этюд
Утром проснешься на чердаке, Выглянешь — ветры свистят! Быстрые волны бегут по реке, Мокнет, качается сад.
С гробом телегу ужасно трясет В поле меж голых ракит.
— Бабушка дедушку в ямку везет, — Девочке мать говорит...
Ты не печалься! Послушай дожди С яростным ветром и тьмой,
Это цветочки еще — подожди! — То, что сейчас за стеной.
Будет еще не такой у ворот Ветер, скрипенье и стук.
Бабушка дедушку в ямку везет, Птицы летят на юг...
ПОСЛЕДНЯЯ ночь
Был целый мир
зловещ и ветрен, Когда один в осенней мгле В свое жилище Дмитрий Кедрин Спешил, вздыхая о тепле...
Поэт, бывало, скажет слово В любой компании чужой, —
Его уж любят, как святого, Кристально чистого душой.
О, как жестоко в этот вечер Сверкнули тайные ножи!
И после этой страшной встречи Не стало кедринской души.
Но говорят, что и во прахе Он все вставал над лебедой, — Его убийцы жили в страхе,
Как будто это впрямь святой.
Как будто он во сне являлся И так спокойно, как никто, Смотрел на них и удивлялся,
Как перед смертью: — А за что?
Медведь
В медведя выстрелил лесник. Могучий зверь к сосне приник. Застряла дробь в лохматом теле. Глаза медведя слез полны:
За что его убить хотели? Медведь не чувствовал вины! Домой отправился медведь,
Чтоб горько дома пореветь...
В МИНУТЫ МУЗЫКИ
В минуты музыки печальной Я представляю желтый плес,
И голос женщины прощальный,
И шум порывистых берез,
И первый снег под небом серым Среди погаснувших полей,
И путь без солнца, путь без веры Гонимых снегом журавлей...
Давно душа блуждать устала В былой любви, в былом хмелю, Давно понять пора настала,
Что слишком призраки люблю.
Но все равно в жилищах зыбких — Попробуй их останови! — Перекликаясь, плачут скрипки О желтом плесе, о любви.
И все равно под небом низким Я вижу явственно, до слез,
И желтый плес, и голос близкий, И шум порывистых берез.
Как будто вечен час прощальный, Как будто время ни при чем...
В минуты музыки печальной Не говорите ни о чем.
<1966>
Промчалась твоя пора!
Пасха под синим небом,
С колоколами и сладким хлебом, С гульбой посреди двора, Промчалась твоя пора!
Садились ласточки на карниз, Взвивались ласточки в высоту... Но твой отвергнутый фанатизм Увлек с собою и красоту.
О чем рыдают, о чем поют Твои последние колокола?
Тому, что было, не воздают И не горюют, что ты была. Пасха под синим небом,
С колоколами и сладким хлебом, С гульбой посреди двора, Промчалась твоя пора!..
1966
* * *
В полях сверкало. Близилась гроза. Скорей, скорей! Успеем ли до дому? Тотчас очнулись сонные глаза,
Блуждает взгляд по небу грозовому.
Возница злой. Он долго был в пути. Усталый конь потряхивает гривой,
А как сверкнет — шарахнется пугливо И не поймет, куда ему идти.
Скорей, скорей! Когда продрогнешь весь, Как славен дом и самовар певучий!
Вон то село, над коим вьются тучи,
Оно село родимое и есть...
1966
Осенняя луна
Грустно, грустно последние листья,
Не играя уже, не горя,
Под гнетущей погаснувшей высью,
Над заслеженной грязью и слизью Осыпались в конце октября!
И напрасно так шумно, так слепо,
Приподнявшись, неслись над землей, Словно где-то не кончилось лето, Может, там, за расхлябанным следом, — За тележной цыганской семьей!
Люди жили тревожней и тише,
И смотрели в окно иногда, —
Был на улице говор не слышен,
Было слышно, как воют над крышей Ветер, ливень, труба, провода...
Так зачем, проявляя участье,
Между туч проносилась луна И светилась во мраке ненастья,
Словно отблеск весеннего счастья,
В красоте неизменной одна?
Под луной этой светлой и быстрой Мне еще становилось грустней Видеть табор под бурею мглистой, Видеть ливень и грязь и со свистом Ворох листьев, летящий над ней...
<1966>
Старая дорога
Всё облака над ней,
всё облака...
В пыли веков мгновенны и незримы, Идут по ней, как прежде, пилигримы,
И машет им прощальная рука.
Навстречу им июльские деньки Идут в нетленной синенькой рубашке, По сторонам — качаются ромашки,
И зной звенит во все свои звонки,
И в тень зовут росистые леса...
Как царь любил богатые чертоги,
Так полюбил я древние дороги И голубые
вечности глаза!
То полусгнивший встретится овин,
То хуторок с позеленевшей крышей,
Где дремлет пыль и обитают мыши Да нелюдимый филин-властелин.
То по холмам, как три богатыря,
Еще порой проскачут верховые,
