Слез не лей над кочкою болотной Оттого, что слишком я горяч,
Вот умру — и стану я холодный, Вот тогда, любимая, поплачь!
Далекое
Лети, мой отчаянный парус! Не знаю, насколько смогу, Чтоб даже тяжелая старость Меня не согнула в дугу!
Но выплывут, словно из дыма, И станут родней и больней Стрелой пролетевшие мимо Картины отроческих дней...
Запомнил я снег и салазки, Метельные взрывы снегов, Запомнил скандальные пляски Нарядных больших мужиков,
Запомнил суслоны пшеницы, Запомнил, как чахла заря И грустные, грустные птицы Кричали в конце сентября.
А сколько друзей настоящих,
А сколько там было чудес, Лишь помнят сосновые чащи Да темный еловый лес!..
* * *
Подморозило путь наш древний, Неожиданный холод лют!
Ходим, съежившись, по деревне, Ищем денег. И нам дают.
Нам, конечно, дают немного, Говорят: мол, ребята те...
— Благодарствуем! Слава Богу! Праздник будет на высоте!
С полных кружек сдуваем пену. Всенародный поддержим тост!
И опять — на ночную смену Электричкой за сорок верст...
* 4с *
Ночь коротка. А жизнь, как ночь,
длинна.
Не сплю я. Что же может мне
присниться?
По половицам ходит тишина.
Ах, чтобы ей сквозь землю
провалиться! Встаю, впотьмах в ботинки долго
метясь.
Открою двери, выйду из сеней...
Ах, если б в эту ночь родился
месяц —
Вдвоем бы в мире было веселей! Прислушиваюсь... Спит село
сторожко.
В реке мурлычет кошкою вода.
Куда меня ведет, не знаю,
стежка,
Которая и в эту ночь видна.
Уж лучше пусть поет петух, чем
птица.
Она ведь плачет — всякий
примечал.
Я сам природы мелкая частица,
Но до чего же крупная печаль!
Как страшно быть на свете
одиноким.. Иду назад, минуя темный сад.
И мгла толпится до утра у окон.
И глухо рядом листья шелестят.
Как хорошо, что я встаю с зарею!
Когда петух устанет голосить,
Веселый бригадир придет
за мною.
И я пойду в луга траву косить.
Вот мы идем шеренгою косою.
Какое счастье о себе забыть!
Цветы ложатся тихо под косою,
Чтоб новой жизнью на земле
зажить.
И думаю я — смейтесь иль
не смейтесь, Косьбой проворной на лугу
согрет,
Что той, которой мы боимся, — смерти, Как у цветов, у нас ведь тоже нет!
А свежий ветер веет над плечами.
И я опять страдаю и люблю...
И все мои хорошие печали В росе с косою вместе утоплю.
* * *
С. 3.<В>
«Явлений,
дел,
событий груда...»
Поверь, здесь много чепухи.
Ну, разве пишутся стихи Так прозаически,
Так грубо?
Пустого слова,
с виду броского, Написанного впопыхах,
Ты не найдешь у Маяковского В публицистических стихах.
Еще смешней в стихах лирических Похожим быть на петуха.
Ведь сила строчек поэтических Совсем не в громкости стиха.
...Ты называешь солнце блюдом — Оригинально. Только зря:
С любою круглою посудой Светило сравнивать нельзя!
Зачем же с вычурностью скучной Писать крикливым языком?
Пусть будет стих простым и звучным. И чувство пусть клокочет в нем!
* * *
Я умру в крещенские морозы.
Я умру, когда трещат березы.
А весною ужас будет полный:
На погост речные хлынут волны! Из моей затопленной могилы Гроб всплывет, забытый и унылый, Разобьется с треском,
и в потемки Уплывут ужасные обломки.
Сам не знаю, что это такое...
Я не верю вечности покоя!
<1970>
Вадим Кожинов
В моей памяти Николай Рубцов неразрывно связан со своего рода поэтическим кружком, в который он вошел в 1962 году, вскоре после приезда в Москву, в Литературный институт. К кружку этому так или иначе принадлежали Станислав Куняев, Анатолий Передреев, Владимир Соколов и ряд более молодых поэтов — Эдуард Балашов, Борис Примеров, Александр Черевченко, Игорь Шкляревский и другие.
Нельзя не подчеркнуть, что речь идет именно о кружке, а не о том, что называют литературной школой, течением и т. п. Правда, позднее, к концу шестидесятых годов, на основе именно этого кружка действительно сложилось уже собственно литературное явление, которое получило в критике название, или, вернее, прозвание — «тихая лирика». Более того, течение это вместе с глубоко родственной ему и тесно связанной с ним школой прозаиков, прозванных тогдашней критикой «деревенщиками», определило целый этап в развитии отечественной литературы.
Но все это выявилось лишь несколькими годами позднее. В те же годы, когда Николай Рубцов непосредственно жил в Москве, близкие ему поэты, в сущности, не играли сколько-нибудь значительной роли в литературной жизни как таковой. Их вдохновляла и объединяла твердая вера в истинность избранного ими творче-
ского пути, и они в той или иной мере удовлетворялись признанием «внутри» своего кружка.
Я вовсе не хочу сказать, что эти поэты — и в их числе Николай Рубцов — были вообще равнодушны к широкому успеху, известности, славе. Почти все они были молоды — молоды в прямом смысле слова (это нужно оговорить, ибо ныне сплошь и рядом называют молодыми стихотворцев, чей возраст недалек от сорокалетия) — и не могли не пленяться ореолом славы. Но они сумели утвердить в себе убеждение, что в судьбе поэта есть ценности, которые выше и важнее славы.
Владимир Соколов писал тогда в стихотворении, обращенном к Анатолию Передрееву, о том, что ему «пришкольной не надобно славы», что он хочет просто жить, «зная дело, сжимая перо», а Передреев отвечал ему:
