И буквы на меди: «Такого числа...
Погибли в далеких бурунах...»
И крупная вязь родовитых имен,
Отмеченных рангом, чеканна:
«Мусатов, Черкасский, барон Деливрон,
Отец-командир Селиванов».
А дальше... товарищ, яснее смотри,
Как смотрим мы в моря пучины,
На цифру чуть стертую: «...семьдесят три
Служителя нижнего чина».
О них не написано больше нигде,
Их имя «ты, господи, веси».
Они погибали в огне и воде
За благо владельцев поместий.
Пусть примут баронов к себе небеса,
Туда им дорога прямая,
Но память о тех, кто крепил паруса,
Доныне горит, не сгорая.
За тех, кто тогда бунтовал на судах,
Кого волочили под килем,
За тех, что срывали андреевский флаг
И в море драконов топили,
Мы мичманки сняли. Балтийской зари
Бледнеет румянец кирпичный,
И цифры неясные «семьдесят три»
На клиппере русском «Опричник».
Музей - как порт, где вымпел алый
На мачтах старых кораблей.
Летят «Потемкина» причалы
На берег памяти моей.
В витрину вкованный глазами,
Шагаю сердцем в Пятый год.
Кильватером выходит в память
Восставший Черноморский флот.
Всплывают солнечные косы
Одесских близких берегов,
Уже сплеча за борт матросы
Отправили офицерóв.
Бьет море в каменные молы,
Тяжел орудий медный гром,
И занесен удар тяжелый
Над восстающим кораблем.
Над морем стынущим бледнеет
Скупая мартовская рань.
Я вижу вымпелы, и реи,
И плоский остров Березань.
Рассвет струится кровью в воду,
Столбы на уровне плечей;
Матросы гибнут за свободу
От злобной пули палачей.
Бойцы замучены в застенках,
Но память славная велит
Бороться так, как Матюшенко,
И умирать, как умер Шмидт.
К туманным полям Киммерии далекой,
Где царство Эреба и мрак ледяной,
Направил корабль Одиссей светлоокий,
Покинув пределы Итаки родной.
С утра набегают и катятся волны
На низкий песчаный, неведомый брег,
Но вдаль Одиссей, ожидания полный,
Стремит свой корабль через бури и снег.
И древнее море стонало под килем,
На скалах играли и пели сирены,
И черные волны бросались и били
В борта корабля ослепительной пеной.
И солнце спускалось в багровом закате.
Вечерние тени в заливы легли.
И бросили камень на крепком канате
У плоского брега унылой земли.
Разложен костер, и горит, и дымится,
И тени толпятся убийства и зла,
И Улисс в туманной стране киммерийцев
Косматого черного режет козла.
Балтийский март идет на убыль,
Высок у гавани прибой,
Трепещут вымпелы яхт-клуба
Расцветки сине-золотой.
И вот весна, и над заливом,
Широким, чистым, как стекло,
Метнулось ввысь нетерпеливо
Тугое паруса крыло.
И зыбкий мир просторов синих
И дней, наполненных борьбой,
Вот в этой крепкой парусине,
Омытой солнцем и водой.
Волна взлетит от камня пылью,
На молах высохнет роса,
И вновь широкие, как крылья,
Взмахнут над морем паруса.
Взмахнут в полете ястребином
И унесут меня с собой, -
За кливера упругим клином
Уже вздымается прибой.
Еще плывут в заливе льдины,
Но шлюпку мчит через прибой
В зелено-синие равнины
Норд-ост порывистый и злой.
Возник он в дымчатом просторе
За стеклами вагонных рам,
Тот город, вставший возле моря,
Открытый солнцу и ветрам.
За камнем близких плоскогорий
Уже волны услышан звон,
Вдали корабль в вечернем море
Форштевнем рубит горизонт.
Солнцем выжженные горы,
Устремленный в небо тополь...
Покидаю светлый город,
Флотский город - Севастополь.
Цепь уже гремит по клюзу,
За кормой вскипает пена.
Побережия Союза
Отступают постепенно.
Всем клянусь: морской отвагой,
Славным именем курсанта -
Корабли чужого флага
Здесь не высадят десанта!
Ударяет в снасти ветер,
За морем - чужие страны.
Маяки родные светят
Нам с утесов Инкермана.
Сквозь прибоев южных ленты
Достигает вод балтийских
Тень большого монумента
Кораблям в Новороссийске.
Виден памятник за мили
Моряков большому роду,
Здесь команды флот топили,
Чтоб спасти стране свободу.
Здесь вода врывалась с гулом
В трижды прорванные трюмы;
Горе сковывало скулы,
Ярость накаляла думы.
Дул суровый ветер с норда,
Но, не зря открыв кингстоны,
Корабли тонули гордо
В толще этих вод зеленых.
Мачты сумрачною тенью
Падали в седую пену,
Трепетал сигнал на стеньге:
«Смерть предпочитаю плену».
И над славною могилой,
Над волной большой и грузной,
Восстает морская сила,
Возрожденная Союзом.
Вечерами краснофлотцы
Отдыхать идут к прибою
И глядят, как влага рвется
В небо темно-голубое.
Паруса вдали и яхты,
И безмерна ширь просторов,
Охраняемая вахтой
Новых лодок и линкоров.
Ты мне предстала изумрудом
В коричневой оправе гор,
Развалин генуэзских грудой,
Зарей наполнившею порт.
Табачным дымом кафетерий,
Холстом рыбачьих парусов
И увольнением на берег
С нуля и до восьми часов.
А утром в путь! Как сталь сверкая,
Не позволяя пеленг взять,
Прибой на рифах Эльчан-Кая,
Вздымаясь, рушится опять.
Прошедший дождь унес избыток жара,
Стих капель стук, и снова тишина,
И в глянцевых квадратах тротуара
Крутая синева отражена.
Шагаю в порт, курю табак примятый,
Внизу волны и камня разговор,
