Он в доме запросто обедалИ часто всех по вечерамЖивой и пламенной беседойПленял. (Хоть он юристом был,Но поэтическим примеромНе брезговал: Констан дружилВ нем с Пушкиным, и Штейн — с Флобером).Свобода, право, идеал —Всё было для него не шуткой,Ему лишь было втайне жутко:Он, утверждая, отрицалИ утверждал он, отрицая.(Всё б — в крайностях бродить уму,А середина золотаяВсё не давалася ему!)Он ненавистное — любовьюИскал порою окружить,Как будто труп хотел налитьЖивой, играющею кровью…«Талант» — твердили все вокруг, —Но, не гордясь (не уступая),Он странно омрачался вдруг…Душа больная, но младая,Страшась себя (она права),Искала утешенья: чуждыЕй становились все слова…(О, пыль словесная! Что нуждыВ тебе? — Утешишь ты едва ль,Едва ли разрешишь ты муки!) —И на покорную рояльВластительно ложились руки,Срывая звуки, как цветы,Безумно, дерзостно и смело,Как женских тряпок лоскутыС готового отдаться тела…Прядь упадала на чело…Он сотрясался в тайной дрожи…(Всё, всё — как в час, когда на ложеДвоих желание сплело…)И там — за бурей музыкальной —Вдруг возникал (как и тогда)Какой-то образ — грустный, дальный,Непостижимый никогда…И крылья белые в лазури,И неземная тишина…Но эта тихая струнаТонула в музыкальной буре…
